• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: Творчество (список заголовков)
12:50 

Надеюсь, Аня, мы напишем наше упоротое творение.
Ибо никогда раньше я не чувствовала такого желания написать свою упртсть на бумаге, доо XDD

@темы: блять, кул, творчество, други мои

20:13 

Бзркв/Фсбндр засело в моей голове, чоурт.

@темы: кул, творчество, блять

22:45 

Молчание.

Зарисовка о том, чего еще не было и, надеюсь, никогда не будет.


Эпиграф:
Солнце светит как никогда. Такое чувство, что мы сгорим на этой планете. Да и пусть.
Нет, думаешь, будем жить вечно? Какая жалость.


Они молчат. Они смотрят в бумажки и молчат. Ничего не говорят. Молчат и смотрят на меня почти сочувственно. Спрашиваю:"Что со мной?". Они не отвечают.

В голове слагается хокку.
Пять слогов, да еще семь, да еще пять.

Солнце в глазах.
Искра посреди костров.
Горечь оставит.



Они молчат. Спрашиваю:«Что со мной?». Молчат.

В голове слагается хокку.
Пять, семь, пять.

Смысла нет. Бог
потерял наши нити.
Никто не забыт.


Они молчат. Кричу:«Что со мной?!».
«Туберкулез», отвечает один из них.
И теперь уже молчу я, а меня убеждают в том, что все излечимо.

В голове слагается почти хокку.
Пять. Восемь. Пять.

Ничто не вечно.
Падение неизбежно.
Руины вокруг лишь.

@музыка: Земфира - Кофевино; Сплин - Вниз головой; Fleur - Сияние

@настроение: ничто не вечно под луной

@темы: творчество, бомбануло

23:42 

Письмо.

Кому: Саша Т.
От кого: Марина К.
Вы уверены, что Ваше письмо уместно? Да


Привет.

Должна признаться, я давно тебя не слушала. Не знаю, отчего же так. Потеряла смысл искать очарование твоей музыки. Ты стал обыденностью, только и всего. Понимаю, тебе неприятно читать это. Понимаю.

Ты живешь в моей голове. Приходишь, выпиваешь кофе. Звучит:«Солнышко, где моя гитара». Отвечаю спокойно:«Выбросила». Чашка падает у тебя из рук и разбивается о ледяной пол моей белой кухни, где ты так любишь завтракать и выпивать кофе. Раздается крик:«Что?!». Добавляю почти злобно:«И я не "солнышко"». Снова и снова собираешь вещи и грозишься уйти. Вновь улыбаюсь, как всегда почти горько, будто бы поверила...
...Ты же возвращаешься. Каждый раз. Ровно через три дня. Приходишь, звонишь в дверь. Виноватым голосом:«Здравствуй». Медленно опускаешься на колени, смотря на меня глазами больной собаки. «Прости меня, я был неправ». Каждый раз я слышу это. Каждый раз я потом поднимаю тебя с колен, прижимаю к себе, жадно вдыхая аромат твоих волос. Пытаясь запомнить каждую прожилку твоих невероятных глаз. Говоря каждый раз:«Не уходи больше», зная, что уйдешь...


Я понимаю: после всего этого признания о наличии памяти об этом...я погиб. Ты больше никогда не будешь мне чем-то, кроме обыденности, ибо на большее ты будешь неспособен.

Ты ушел уже неделю назад. И до сих пор ты не пришел и не было этого «Не уходи больше...»
Скажи мне, тебе хоть хорошо там, где ты нашел свою пристань?
Если нет, возвращайся. Ты же знаешь, для тебя я попробую измениться.

P.S. Я люблю тебя.
P.P.S. Зачеркни постскриптум, пожалуйста, тебе это знать незачем.

@музыка: Земфира - Жить в твоей голове

@настроение: упоролся я, судя по всему

@темы: бомбануло, творчество

21:08 

Зарисовка.

Когда сходишь с ума, зима кажется летом, весна уже переходит в осень, картины смазываются и совершенно не знаешь, что с этим делать. Каждый счастливый момент жизни становится несчастьем и наоборот. Кто-то зовет это депрессией, кто-то считает это кризисом среднего возраста, кто-то вообще ничего не считает.
Курить – вредно. Конечно, Алекс и это знает. Но кто может сказать зависимости: «Не возвращайся», если сил бороться с нею нет?
Когда голос уже хрипнет и у тебя из горла вырывается лишь гулкий рык, понимаешь, насколько раньше было тебе лучше. Ты еще мог быть кем-то, кроме этого чудовища со звериным рычанием.
Когда выпиваешь, становится легче. Но Алекс точно знает, что легче не становится. Просто это входит в привычку. Только и всего. Давно алкоголь не избавлял от ран.
«Женщины», говорит он про себя, «это наистрашнейшие создания на земле. Бог создал их, чтобы причинять страдания мужчинам».
Прав ли он?
Возможно. Ракетная установка «Катюша» была женщиной. Ураган «Катрина» - тоже. Алекса Чанг – тоже. Все женщины когда-либо причиняют боль. Причины часто неясны, но все равно каждый раз происходит это. Боль. Они всегда причиняют боль. Только ее.
Когда думаешь, что по-настоящему влюблен, подумай трижды, сказать ли об этом. Не каждой женщине стоит говорить такое, какой бы хорошенькой она не была. Она просто повесится тебе на шею и сделает тебя своим узником.
Алекс выпивает. Вновь и вновь. Уже сам не знает, зачем, но пьет. Чтобы стало немного веселее.
Она вновь заходит и говорит: «Я хочу, чтобы ты спел мне». Он не может сказать свое мужское рычащее «Нет». Эта женщина поглощает все отрицания. Она только и делает, что без нажима заставляет его делать то, что не хочется. Алекс не может сопротивляться. Есть в этой дряни что-то, из-за чего у Тёрнера совершенно теряется разум, он становится податливым и слегка глупеет. Слегка, но достаточно, чтобы женщина уже получила то, чего хочет. «Что ты хочешь услышать?». С надеждой на «передумала». Но она никогда не меняет мнения. Она говорит: «Спой мне Joining the Dots». Алекс не смеет даже издать какого-то вздоха недовольства. Боится ее? Может быть. Он берет гитару в руки и начинает: «Been trynna think of something colourful for the season. Pull the wool over the gullible for no reason…» Женщина подходит, дает пощечину Тёрнеру, после резко наклоняется к обиженному мальчику и страстно целует его, кусая и терзая сочные губы музыканта. Непонимающе воззряется на нее Ал и на выдохе говорит, прогоняя мысль о том, что эта страшная женщина могла любить его : «Что происходит?» Она ухмыляется и произносит: «Ты пел недостаточно чувственно. Я показала, как надо быть страстным в своих словах и действиях». Все прежнее знание о мире у Тёрнера рушится, остаются лишь слова этой женщины. «Самая сильная страсть рождается из ненависти, самые большие чувства появляются из нелюбви».
Все в нашей жизни делается, чтобы мы были глубоко несчастны. А теперь возьмите, да зарубите себе это на носу.

запись создана: 07.03.2013 в 04:21

@настроение: вдохновившись "Бумажным Человеком"...

@темы: блять, творчество, бомбануло, други мои

11:53 

Син.

В московском парке было странно тихо и солнечно. Октябрь. Син сидела, поджав под себя ноги, на деревянной скамеечке, покрытой облезлой синей краской. Солнечно. Тихо. Пустынно.
Никого вокруг. Тихо и спокойно. Золото и синева. Прохлада и отголоски августа.

Внезапно подошедший парень не изменил бы этого великолепия, если бы его не существовало. Но он был.
- Девушка, простите, можно с Вами познакомиться?
Син прикрыла глаза. Было бы неплохо, если бы он сейчас же ушел. Она глубоко вдохнула запах последних листьев и медленно повернулась к парню.
- Нет, - сухо прозвучало из ее губ.
Парень лишь грустно хмыкнул.
- Извините, что отвлек от созерцания последних лучей солнца, - поэтично, но грустно проговорил он, удаляясь.
- Если бы ты знал, милашка, насколько прав, - пробормотала она, когда силуэт молодого человека растаял в причудливых узорах деревьев, и медленно затянула петлю наушников на шее. Син даже не извивалась, инстинкт самосохранения был подавлен полностью. Через пару минут жизнь оставила ее.

Когда приехала неотложка, вызванная сердобольной бабусей, Син уже была мертва.

В московском парке было тихо и солнечно. Октябрь.

@темы: бомбануло, творчество

01:06 

Цветок в горшке.

Московское небо было темным, словно чернила каракатицы. Из окна дома номер три виднелась стройка. Бесконечная стройка.

Люди любят бесконечность. Они не умеют жить сейчас, сегодняшним днём. Они всегда ожидают, что на них снизойдет что-то, что сделает их богатыми, счастливыми, красивыми, успешными. Они любят книги. Пытаются просветиться, видимо. И этого им никогда не добиться. Нет, конечно же есть индивидуумы, которые добиваются своих целей и всегда идут до конца. Работают по двадцать часов в сутки. А потом удивляются тому, что их дети стали замкнутыми, неразговорчивыми и так отдалились от своих родителей. Они удивляются этому, представляете?!

Странные они, эти люди. Говорят не то, что думают. Любят тех, кого любить не стоит. Они не видят мир вокруг себя. Они видят лишь себя над миром. Ничегошеньки их больше не интересует, кроме своей жизни. Их жизнь никому не нужна, впрочем, как и моя является никому не нужной.
Странные они, эти люди. Любят тех, кто их ненавидит, смеются тогда, когда хочется плакать, запивают боль и тоску алкоголем, не сжимают кулаки и не идут до конца. Они смешные.

Люди любят бесконечность. Я - нет. Моя жизнь когда-нибудь закончится. Я не жду того, что буду жить вечно. Я обычный цветок на подоконнике. Вы смеетесь. Не ожидали. Теперь считаете, что гроша ломаного не стоят все мои слова.



А я ведь вижу всех вас, людей, ежедневно, если не сказать ежечасно.

Я знаю, что творит хозяйка квартиры, когда мужа и дочери нет дома. Я знаю, что в голове у этой женщины, которая ни черта не стесняется изменять мужу аж с тремя любовниками.
Я знаю, что дочь шлюхи творит, когда в квартире затихают звуки телевизора и взрослые уходят спать. Ей, мать вашу, каких-то жалких тринадцать лет, половину из которых родители не замечают ее вовсе. И по ночам она рыдает из-за какой-то детской влюбленности, что была невзаимной. Она не курит, в отличии от ее подруги. Она не любит родителей.
Я знаю, что рогоносец-муж делает, когда отдаленные шорохи стройки умолкают вовсе и дом погружается во мрак и молчание. Он пьет, бессовестно и много. Потому что все знает про свою жену, но поделать ни черта не может.

Невзаимщина процветает в этом доме.



Я вижу людей в окно. Я вижу их в этом доме. Я слышу их мысли. Я бы отдал все, чтобы не делать этого.
Я один на этом чертовом подоконнике. Напротив меня - бесконечные дома. Как всегда, ведь люди любят бесконечность.
Я ничего не хочу менять. Черт побери, я смирился. Ничего не произойдет. Земля не уйдет из-под ног в решающий момент, Луна не сойдет с орбиты.
Я привык к тому, что люди лишь жалеют себя. Они не хотят решать проблемы - они хотят, чтобы это за них делали другие.

Я слишком хорошо знаю людей, чтобы не быть уверенным в своих словах. Понятие "да кто ты такой, чтобы меня учить" слишком сильно въелось вам в мозг. Так вы говорите про тех, кто не достиг совершеннолетия, мал, глуп, честен и прямолинеен. Вы считаете, что каждый, кто не согласен с Вашим мнением - глупец, коих надо еще и поискать.

Я был бы счастлив, если бы не знал всего этого.

***
В доме номер три стоял цветок. Обычный такой. Раз в неделю его поливали, после забывали. До следующей недели.
До следующей недели цветок не дожил.
К дочери главы семьи пришла подруга Марина. Открыв окно и не заметив цветка, она закурила.
Внезапный порыв ветра - и на полу уже лежали осколки керамического горшка.
Цветок же был беспощадно выброшен на помойку.

@настроение: выброси меня в окно, пожалуйста

@темы: творчество, бомбануло, блять

21:00 

Альберту.

Здравствуй, мой дорогой друг.

Да-да, жаль, мы не пишем друг другу писем обычно...но это самое прекрасное средство выражения наших эмоций. Понимаешь, в письмах ты можешь прикоснуться к почерку человека, вчитаться в его буквы, их особенности, увидеть старательность, с которой человек изливал на лист сокровенные мысли, увидеть счастье и горечь, пляшущие буквы, нараспев читаемые фразы, слова, срывающиеся с языка, за которые, в общем-то, часто стыдно. Именно поэтому я пишу тебе письмо таким образом.
Так, чтобы ты меня не запомнил.

Знаешь, я сижу на улице, усыпанной снегом...и во мне нет стержня. Я безвольная и опустошенная. Нет сил бороться. Очень хочется рухнуть на ледяную землю и рыдать, но сил нет. Я вспоминаю все то, что было раньше. Порою было весело, разговоры до двух-трёх ночи, смеяться до слёз, приходить поутешаться, делиться стихами. Темы раскрывались с безумной полнотой. «Почему ты постоянно хочешь обниматься?», «бабы...», «только бы темы не исчерпались»...и еще много такого незабываемого, такого великолепного и позитивного.

Я сижу в старом парке и пишу прощальное письмо. Даже плакать не могу - горечь сдавила легкие. Но я обязана совершить это, я обязана тебя от себя избавить. Я ведь знаю, что будет дальше, если я не остановлю себя сейчас. Я начну запускать в твою жизнь свои щупальца-пальцы, требовать ответа, неимоверно обижаться(подсознательно), когда в сети и не читаешь. Я буду террорезировать твою жизнь и ничего не смогу с собой поделать. Ты этого хочешь?

Знаешь, обычно просят, чтобы запомнили навсегда. Я тебя запомню на всю жизнь и ни-ког-да не забуду. А ты...а ты забудь меня, ради всего святого, забудь. Забудь меня, выкинь из своей головы. Удали всю переписку. Выбрось меня, словно мусорный пакет - как обыденность, повседневность.

Спасибо тебе за всё.
И, ради Бога, будь счастлив.

@музыка: Fleur - Сияние

@настроение: ясновалюблютебя, Алекс.

@темы: блять, други мои, творчество

14:15 

Море внутри меня. Часть первая.

Моя Муза(наречем её Син) стояла у раскрытого окна в глубокой задумчивости и цитировала вслух любимых поэтов: Полозкову, Бродского, Ахматову, Цветаеву и...меня. Всегда было удивительно, насколько она любит то, что я делаю под ее чутким руководством. Она достала из пачки сигарету, поднесла зажигалку к губам и закурила, выпуская клочьями никотиновый дым. Вот стерва, снова курит.

Я не вижу ее лица, но я точно знаю, что оно выражает. Она тревожно глядит в глубину ночной тьмы в ожидании Чуда. Чудо зовут Алексей, и оно скоро уезжает из нашего с Музой дома.

- Син, - тихо зову ее я, - Син, ты...
- Не мешай, - сухо обрывает меня она.

Син занята своими переживаниями. Она кусает губы, думая о чем-то своем. Хорошо, наверное, уметь мыслить так, как она - стихами, строками, образами.

Син чертовски красива. Шатенка с ярко-желтыми глазами, в часы ярости становящимися черными. Правда, плоская, как доска и глуповата в плане чего-то, не связанного с творчеством. Фантазия ее поистине безгранична. Но существование такой вещи...как алгебра, например, она не признает. Для Син нет ничего, кроме образов.

- Чего уставилась? - грубо бросает мне Син, иронично глядя на меня из тьмы.
- Ничего, - вздыхаю я. Стерва, стерва...какая же она стерва, - ложись спать.
- Нет, я не лягу, - процедила она сквозь зубы и, отвернувшись к окну, вновь закурила.
- Почему? - я устала от ее хамства. Но...я слишком сильно желаю ежедневно видеть ее лицо, ее тонкие пальцы, ее волосы, в которые хочется зарыться и замолчать навсегда, ее губы, вечную надменную улыбку...оттого я и готова терпеть все это. Я бы отдала все, лишь бы получить каплю нежности от Музы.
- Потому что, - отрезала она, поперхнувшись сигаретным дымом.

Выгнала бы ее из дома. Только с ума сойду без нее.
Сволочь, сволочь, сволочь.

- Син, уже поздно. Лёша ушел к подруге, он не придёт сегодня, - попыталась снова завязать диалог я.

Син вздрогнула и повернулась. Я вжалась в стену и задохнулась от ужаса...ее глаза...ее глаза были чернее, чем когда-либо. Быстрым шагом она прошла через всю комнату и с силой впечатала кулак в стену. Место, куда она метила, было там, где секунды три назад была моя голова. К счастью, я успела увернуться.

- Тварь, - пробормотала Син, после взглянула на меня и заорала, - Какая же ты тварь! Дрянь! Мразь! Ненавижу тебя!
- Син, успокойся. Что с тобой? - с тревогой осведомилась я.
- Ты...ты.., - она вся почернела, а через секунду ее глаза посинели. Она охладела. Не то чтобы успокоилась, просто перестала воспринимать любые слова, перестала вырабатывать эмоции.

Син быстро поднялась и начала собирать вещи. Я не могла шевельнуться.
- Я больше не вернусь, - сообщила она, укладывая в сумку матовую банку с имитацией солнца.
Муза огляделась и, послав мне воздушный поцелуй, шагнула из окна.

Я бросилась к темноте города и в отчаянии проорала ей вслед:
- Я люблю тебя!
Она обернулась. Улыбнулась жутко, а после пробормотала еле слышно, пришлось читать по губам:
- Лгунья... Не стой на ветру!..

Рухнула на колени перед распахнутым окном. Она ушла. Совсем.
Каким-то невероятным усилием воли я заставила себя подняться, чтобы рухнуть вновь.
Где...где мои рукописи? Где мои бумаги... Где...где?

Ручка. Листок. Пока она не ушла, пока я могу еще сказать хоть что-то. И я пишу:
"Я люблю тебя. Ты довольна?
Я могу убираться прочь?
Никому не будет больно,
Все умрут. Никому не помочь.

Все закончится, друг, на плахе.
В день блудливого января.
Я прижму тебя к своей ряхе
И у Бога просить буду.
Зря."


Нет, не то, нет рифмы, нет ее. Стихи ни о чем, ни о чем...
И снова рвать и метать. Искать новый лист под ногами, потому что встать не можешь.
Найден. Пишу:
"я устала от глупых ролей.
снова солнце в матовой банке.
ты – как покер для королей,
в каждой карте свои загадки.
то повесишь на эшафоте,
то губами накроешь пламя.
потеряю тебя в цейтноте…
только ты меня
не оставишь"


Такое чувство, что мне пожали горло. На нем сомкнулись железные пальцы. Дышать нечем.

Син ушла.
Счастье кончилось.

@темы: творчество, стихи

16:30 

Начала писать Мэрисишный фик, забросила после первой главы :D

Вот она, сама глава.

Слава небесам, никогда не кину на ФБ.
Автор: Lucky Sandra
Фэндом: Alex Turner

Рейтинг: R
Жанры: Гет, Романтика, Ангст, Драма, Психология, Повседневность, Hurt/comfort, ER(Established Relationship)
Предупреждения: Мэри Сью(Марти Стью), ООС, ОЖП

Размер: Миди
Кол-во частей: 1
Статус: в процессе написания

Глава первая. Пролог.

Глава первая

@темы: бомбануло, творчество

05:12 

Служба психологической поддержки

— Эй ты, ублюдок, любишь сказки? Я люблю. Знаешь, почему? Не молчи, гнида, иначе я взорву ближайший к тебе заряд, и ты взлетишь к хуям!
— Да, — сдавленно,— да, я люблю сказки. Почему ты любишь сказки, Сьюзан?
— Хороший мальчик. Так вот, сказки я люблю, потому что до конца верю в то, что принц не спасёт прекрасную принцессу поцелуем, а просто трахнет её хорошенечко, а после отымеет всех в этом блядском замке. От поварих до охранников. До конца верю, что Белоснежка станет лесбиянкой и что в гробу — блядский каламбур! — видела этого принца. Но, на самом деле, всё намного скучнее. Глупая «любовь до гроба» и «Белоснежка, не ставшая лесбиянкой». Пожалуй, так и стоит называть это дерьмо с хэппи-эндами… Мы отвлеклись. Что же, у тебя есть ещё один шанс… Малыш, ты готов попасть в сказку?
— Сказку? — настороженно. — Что за сказка?
— Если тебе это хоть что-то скажет, то это будет моя сказка, — жесткий женский голос.
— Белоснежка-лесба и принц-би? Заебись сказочки.
Она усмехнулась, выдохнула дым от своей сигары в тяжёлый вязкий воздух и переложила трубку телефона в другую руку, вытерла запотевшую ладонь о дорогие брюки — разве её может волновать тот факт, сколько они стоят?
— Значит, слушай сюда, зайчик. Ты сейчас стоишь на крыше одного из небоскребов, так?
— Да.
— Всё ещё хочешь сдохнуть?
— Нет! — парень сорвался на крик. Женщина удовлетворенно кивнула самой себе.
— Боишься смерти, котёночек? Тогда мы сейчас тебя оттуда снимем — этого же ты хочешь?
— Смотря…что ты подразумеваешь под словом «снимем», сука.
— О, как опрометчиво. Именно то, чего ты боялся, детка.
Она нажала кнопку.
Всё вокруг него взорвалось, и Джеймс Айтон полетел вниз.

***


— Ты, мудак, просыпайся, — холодный женский голос из сна. Сна ли?
Джеймс раскрыл глаза.
— Посмотри, есть ли рядом с тобой твоя жена.
Он послушно огляделся. Крис нигде не было.
— Вставай, сука, и вали в жральню. Или как там вы это называете — столовая?
— Да какого чёрта я должен делать то, что ты приказываешь?!
— Ты на пути в сказку, детка. Поздоровайся с женой, а после оденься и делай вид, что валишь на работу. Это же тебе не так сложно будет сделать, ублюдок?
— Что было вчера? — вопрос, который мучил его, сорвался и полетел к адресату.
— Вчера ты умер. Ты рухнул с небоскрёба, и твоё маленькое паршивое сердечко остановилось, — она говорила яростно и насмешливо, — Никто, кроме полиции и зевак, не обратил внимания на твою смерть. А твоя жена даже не подумала, будет ли хоронить тебя: она сожгла всё то, что ей отдали в виде остатков тебя и сбежала к соседу. Кстати, она изменяла тебе с ним каждый вторник. Я удовлетворила твоё любопытство?
— Вполне...но тогда…тогда какого чёрта я должен выйти и поздороваться с моей женой…как я вообще могу куда-то выйти, если я, блять, мёртв?!
— Я объясню всё позже, — холодно, — но если ты не заткнёшься, мне придётся убить тебя ещё раз.
Джеймс Айтон зажмурился, а затем, словно в последний раз, ступил на ледяной мрамор спальни — и какой идиот догадался сделать пол именно из этого материала?
— Золото и вино. Кровь и мрамор. Забавно будет умереть, словно Цезарь? Кстати, меня зовут Сьюзан. Теперь я — твой ночной кошмар.
Здравствуй.


***

— Доброе утро, Крис. Как спалось?
Улыбка. Она еле выдавливает из себя улыбку, хотя ей хочется расхохотаться во всё горло: она считает, что ты всё ещё ничего не понял, — Сьюзан вновь появилась из ниоткуда.
— Странные сны снились. Будто бы я ходила по краю пропасти, пытаясь не рухнуть вниз. И в итоге пришла в светлый новый мир, но…, — она театрально всхлипнула, — всё было разрушено. И все говорили о мужчине, который взорвался посреди города. Мне страшно…
— Она прижала руки к груди, а после приложила к глазам платок. Только после этого она и заплакала. Как ты мог не понимать, что всё это — притворство, а трюк с платком вообще стар как мир! — снова насмешка.
— Ну что ты, это всего лишь сны, — ты еле выдавливаешь из себя слова, — всё будет хорошо. Буди Майкла, а то он опоздает.
— Хорошо, — она вытерла лицо рукавом.
— Ты никогда не задавался вопросом, почему, когда она плачет, у неё всегда в руках этот ёбаный платок, а когда ей нужно перестать, всегда вытирает слёзы чем-нибудь другим? Маленькие детали постоянно ускользают от тебя.
Он вышел на улицу. Где-то уже слышался приближающийся автобус.
— Ты заткнёшься когда-нибудь или нет?
— Как глупо. Прости, милый, но тебе здесь не соцсеть, в бан-лист не добавишь.
Джеймс Айтон рухнул, словно подстреленная птица. А после разорвался на части. Взорвавшийся человек, о котором говорил весь город.
Снайпер, сидящий на крыше соседнего дома, ухмыльнулся, а Сьюзан убрала руку с кнопки пульта и отклонилась на спинку автомобиля Джеймса, до которого он так и не дошёл, давая волнам оргазма разлиться по телу.



***

— И снова здравствуй.
Он открыл глаза. Больничная койка. Рядом — девушка лет двадцати пяти. Холодные синие глаза, черные крашеные волосы, рост под метр девяносто пять. Как мило.
— Когда ты уже оставишь меня в покое, чёрт тебя побери?!
— Когда ты сделаешь то, что мне нужно. И попадёшь в сказку.
Он зажмурился.
— Хорошо…и что же ты от меня хочешь?
— Вставай, псина, пошли. Ты здоров как никто, а больница — глупые декорации. Мы снова собрали тебя по частям.
— Кто это — мы?
Мужчина поднялся и ощутил что-то знакомое. Ледяной каменный пол. Что-то ускользало от сознания, кроме одного: он ненавидел женщину, которая стояла перед ним.
— Как меня зовут?
— Отныне тебя зовут Джеймс Айтон.
— Класс.
Они покинули помещение. Это оказался старый заброшенный дом, который даже самый несмышленый и бедный путник обходил стороной. Джеймс и девушка сели в машину. Вела она. Она же и первая заговорила:
— Ты должен будешь взломать одно устройство. На вид — самый обычный планшет. Идентификация по отпечатку пальца — вот незадача.
— И что, я в прошлой жизни владел им?
— Всё намного прозаичнее. На Земле, как ты знаешь, только два человека имеют идентичные отпечатки пальцев. Так вот, по стечению обстоятельств, ты оказался тем вторым. Тем близнецом в плане отпечатков, которые нам нужны.
— Понял. Куда мы?
Она не ответила.


***

Автомобиль остановился перед небоскрёбом. Джеймса завели в помещение трое охранников, посадили на жесткий деревянный стул и завязали глаза.
— Ты не должен увидеть содержимое, — пояснила зачем-то Сьюзан, — приложи палец, — Джеймс отвел палец от того места, где предположительно находился планшет. Настолько далеко, насколько можно это сделать, когда стальная рука прижимает твою к чему-то, — ну же.
— Что там, Сьюзан? Что за ящик Пандоры я открываю?
— Жми, жаба, — рявкнула она, ударив его ногой в живот без замаха. Он, казалось, и не почувствовал боли.
Рука опустилась на плоскость. И…ничего не произошло. На планшете не высветился шестизначный код, не открылась никакая панель в стене. Лампы в помещении погасли и снова зажглись. Через некоторое время экран ожил:
— Здравствуй, Сьюзан. Полагаю, ты хочешь узнать о докторе Фаунтейне?
— Да! — выпалила Сьюзан. Она теряла самообладание.
— Ты знаешь, — мужчина на экране смаковал каждое слово, — он был одним из самых известных психиатров, он был гением, с которым мог сравниться разве что Зигмунд Фрейд… или, скажем, Карл Густав Юнг. Майло Фаунтейн, как ты уже знаешь, родился в две тысячи четырнадцатом году, незадолго до очередной мировой войны…
— Скажи мне! — взвыла Сьюзан, — скажи мне, что он сделал!
Никто и не заметил, что Джеймс спокойно снял повязку и начал наблюдать за происходящим.
— Майло Фаунтейн, — сигнал стал перемежаться радиопомехами, — он провел гениальный эксперимент…
Экран погас. Сьюзан проорала: «Ублюдок!» и тут же повернулась к пленнику, сверля его ледяными глазами.

***

Майкл возвращался с занятий в пресквернейшем настроении духа, любимая песня в плеере казалась ужасной, беды — значительными, оттого и нерешаемыми. Обычный букет среднестатистического подростка. Так ещё, плюс ко всему, девушка бросила. Трагедия всея трагедий.
— Может, мне спрыгнуть с того небоскрёба? — пробормотал он самому себе, — всё равно теперь, когда Делайла меня бросила, не имеет смысла жить.
С такими мыслями, с такими рассуждениями он следовал по улице, словно привидение. Невзрачный подросток прошел в здание небоскрёба, да и отправился бы на крышу, если бы его внимание не привлекли звуки из закрытой двери, которая находилась рядом с той, что вела к лестнице на самый верх. Он вдохнул побольше воздуха в лёгкие, взялся за ручку и решительно распахнул дверь. Но за ней была Тайна, Которую Он Ещё Не Был Готов Узнать.
— Мама?..

***

— Ты… всё из-за тебя…, — она выплёвывала каждое слово из губ, глядя на Джеймса с самой необузданной яростью, которую только можно представить, — я застрелю тебя, как…, — Сьюзан неожиданно расхохоталась. Во всё горло. Охранники переглянулись в ожидании распоряжений. Она попросила такой же стул, как и у Джеймса. Как только его принесли, она села напротив мужчины и закинула ногу на ногу — так сидеть было
привычнее. Джеймс задним числом отметил, что так любила делать его жена. Но…как её звали? Была ли она на самом деле?..
— А-ах, а давайте отрежем ему член…а после распилим на две части бензопилой…кто-нибудь взял бензопилу? — мысли об убийстве человека доставляли ей истинное удовольствие.
Один из охранников подал голос:
— Нет, хм, бензопилу — нет. Но у меня есть топор.
Её глаза загорелись. Она поднялась, подошла к мистеру Айтону и жарко прошептала:
— Мы всадим тебе его в грудную клетку, милый Джеймс.

***

— Мама?
Экран ожил.
— Он взял сорок детей и вырастил у них раздвоение личности: одна действовала ночью, другая — днём. Он взрастил сорок детей, которых самостоятельно сделал больными так называемым «синдромом
Тайлера». Это произвело фурор в истории психиатрии. Науке было поистине непонятно, как возможно вырастить заболевание, словно кактус на кухне. Однако… эксперимент постарались замять. Дети медленно начинали предпринимать попытки умереть. Все их попытки были сходного почерка: в ночной личности они поднимались на крышу небоскрёба и, позвонив в службу психологической поддержки, совершали попытку суицида. Однако, эксперименты доктора Фаунтейна сделали из детей в какой-то мере сверхлюдей — не считая малюсенького психиатрического отклонения. Они выживали при каждой такой попытке, а после начинали предпринимать новые отчаянные попытки умереть. Однако от болезней доктор Фаунтейн своих сверхдетей не избавил. Ныне выживших из той группы… всего три… два человека. Одного зовут Джеймс Айтон, другую — Крис Айтон. Или Сьюзан Троут. Величайте как пожелается.
Сьюзан улыбнулась и, взяв у одного из охранников топор, начала кромсать тело Джеймса на глазах у своего сына. Майкл завис секунд на десять, а после сорвался с места и понесся на лестницу.
— Днем она Крис Айтон, миловидная программистка. Ничего примечательного: работает нормально, трахается с соседом, не курит, но пьёт. Ночью — Сьюзан Троут. Агент службы психологической помощи и невыносимейшая сука, тёмная печать на прошлом, настоящем и будущем человечества. Она довела до суицида сотни людей. И из них тридцать восемь — те самые «дети доктора Фаунтейна». Проблема была только в том, что болезнь, которую доктор Фаунтейн зашил своим питомцам, передаётся по наследству.
Она уже не слушала. Когда сердце её мужа перестало биться, она вытащила пистолет из кармана одного из охранников и медленно пошла по лестнице, ведущей на крышу. Тут зазвонил телефон.
— Алло, это служба психологической поддержки
Сьюзан усмехнулась знакомому голосу.

***

Алекс Фаренгейт выдохнул и отложил коммуникатор. Он налил себе виски, немного постоял, пригубливая Jack Daniel's. После же взял всё то же устройство и сделал один звонок:
— Сьюзан перебьёт всех оставшихся «детей доктора Фаунтейна». Можешь считать, что их уже нет. Бывшая фамилия моей семьи больше не будет находиться в списке тех, которые нельзя произосить.
— С чего ты взял? — с другой стороны провода ему отвечал визгливый женский голос, в котором проскальзывали истерические нотки.
— Дженни, детка, Сьюзан окончательно потеряла контроль над личностью. Мой отец учил, что свою субличность надо контролировать. Ты можешь выпустить её на волю ночью, но не днём. Сьюзан начала терять контроль, когда Кевин Суон — первый умерший «ребёнок доктора Фаунтейна» — решил покончить жизнь самоубийством. Она уже работала в службе психологической поддержки. Он выложил ей всё про Фаунтейна, а после, раскинув руки, рухнул с крыши. У неё тогда полетела защита памяти от прошлых воспоминаний. Сьюзан вспомнила о Фаунтейне, но она не помнила, что конкретно делал с ней доктор. Сьюзан стала копать в Интернете. В принципе, доктор проводил множество экспериментов, он вообще в душе был химик. Но. Единственное, чего боялась Сьюзан, — попасть в «детей доктора Фаунтейна». Она на автомате держала контроль над двумя личностями. Но
знаешь, это как установить контроль над дыханием: оно может и без тебя, а ты только мешаешь в большинстве ситуаций. Только в стрессовой ситуации умение остановить дыхание — вещь действительно нужная. А всё остальное время лучше дышать, не задумываясь. Так вот так произошло и со Сьюзан. Она установила контроль за личностями и стала ими играться. И доигралась. Сейчас она находится хрен знает в какой фазе, но если наш агент успеет перехватить её… я не знаю, что ей светит, но так просто она за свои преступления...
— Фара, ты чудо, — некая Дженни Кэнст на другом конце трубки смеялась и плакала одновременно, — и такую комбинацию провернуть, да тебя бы самого в спецагенты
я думаю, ты сможешь забрать своего отца, когда всё это закончится.
— Ну конечно, я заберу его. Что же, мне пора.

— Пока! — Дженни рухнула на кровать, и впервые за двадцать лет, которые она прожила в ненависти со стороны окружающих её людей, по-настоящему расхохоталась от счастья. По её щеке текла слеза.
Фаренгейт отбросил коммуникатор и улыбнулся своим мыслям.


***


— Алло, это служба психологической поддержки?
— Она самая, — грубый женский голос.
— Я… моя мать убила моего отца! Она… я чувствую, как она идёт по лестнице ко мне… я… я стою на крыше небоскрёба, если она добежит до меня, я прыгну!
— А теперь вот что я скажу тебе, дорогуша. Ты просто блядский подросток, который хочет привлечь к себе внимание.
— Я не…
— Заткнись, манда, и слушай. Сейчас ты спустишься по пожарной лестнице, наденешь свои наушники, а после пойдешь к себе в дом, — она назвала точный адрес, — и ляжешь в кроватку. Если ты хочешь погрустить, сделай одолжение всем и грусти молча.
— Я… я не собираюсь никуда идти… ты… всё, я прыгаю!
— Прыгай. Ты бы знал, насколько мне плевать.
Майкл подошёл к краю и зажмурился. Вдруг оглушительно громкий хлопок настиг его на краю пропасти. Майкл недоуменно посмотрел на красное пятно, расплывающееся в районе лёгких. Он умер сразу. Посерьёзнело и посерело его лицо. Руки сами распахнулись навстречу смерти, и юноша полетел в чернеющую мглу города.

Где-то внизу бестелесный Джеймс смотрел на последний шаг своего сына и искренне не понимал, что он, мужчина средних лет без имени, тела и адреса, здесь делает. Его настоящий лучший сын обнял его за плечо и повёл по тихим улицам.

 


@музыка: ASIWYFA - These Riots..., 65dos - Music Is Music..., Maybeshewill - Not For Want Of Trying

@настроение: МНЕ ПЛОХО, УТЕШЬТЕ МЕНЯ!! - а, не, показалось

@темы: кул, творчество, ночная упоротость без Радостева :(

18:16 

lock Доступ к записи ограничен

Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
01:39 

Слишком многого хотели.

Болит голова. Даже не болит, а просто раскалывается на куски.
Воображаемая Луна в голове завершает очередной двадцативосьмидневный цикл.
Знаете, Луна — определённо женщина. Каждые двадцать восемь дней она переживает новую смерть и новое рождение.
В моей голове.

В приёмном покое как никогда тихо.
Тишина — понятие относительное, конечно.
Для меня бывает тихо на рок-концертах, но никогда не бывает тихо, когда, в очередной раз выходя на улицу без одежды, я бегу по городу.
Смешно, наверное, людям, которые уже раз пятидесятый видят мой маршрут.
Маршрут, который я всегда храню в самой страшной тюрьме, когда-либо созданной человеком.
В моей голове.

Быть самоубийцей не страшно.
Быть больным — страшно.
Убивать свою мать не страшно.
Страшно убивать её медленно, каждым словом, вполне осознанно желая ей страданий.
Эдипов комплекс, так ведь?
Так ведь?
Не страшно также быть грёбаной матерью Терезой, а также не страшно смотреть в глаза смерти и твердить «Please, let me die».

В психушку не пускают просто так. Ты либо пациент, либо родственник.
Я ни тот, ни другой.
Я сижу в приемном покое и без стыда гляжу по сторонам.
Быть самоубийцей — не страшно.
Быть больным — страшно.
Быть слабым — страшно.
Страшно быть бессмысленным и бессильным, бесчувственным и ещё много кем на «б».
«Б»ыть
«Б»рысь
«Б»лять.

Она лежит под капельницами.
Такая бессмысленная.
Такая слабая.
Я нежно беру её шею в ладони.
Я так люблю её, что готова зацеловать до смерти.
Я так люблю её, что готова помочь ей завершить начатое.
Мои руки смыкаются в кольцо.
Хочу. Хочу. Хочу.
Мамочка, здесь холодно, пусти меня.
Пусти меня в мою голову.


Она откидывается и закрывает глаза, наслаждаясь предсмертной агонией.
Кажется, она почти на грани оргазма, только дышать ей больше нечем.
И она хватает кислород из моих личных лёгких.
Не смей. Не смей. Не смей.

Силы покидают её. Она из последних их опускает мою руку ближе к своему чреву.
К чреву, из которого каждый из нас однажды вышел.
Я чувствую, как Луна глядит на меня.
Из моей головы.

Она умирает.
Смешно.
Смерть — это не то, чего нужно бояться, когда ты — мать Тереза.

А она просто очень любила.
Очень любила
Лгать
Своей
Дурке.

@музыка: Gravenhurst — I Turn My Face Into The Forest Floor

@настроение: А началось всё с того, что Радостев спросил, не сошла ли я с ума.

@темы: Радостев, кул, творчество

22:18 

Мыслишки

На самом деле, придумать оригинальный сюжет очень сложно. Рассмотрим вообще, что можно написать.

1) Произведение с любовной линией



А был ли мальчик г..., или Асексуальность — наше всё?

Любовь и ненависть, или Тян не нужны?

Синий — самый тёплый цвет, или Даёшь обет безбрачия?



читать дальше

@темы: бомбануло, блять, Радостев, творчество

03:59 

Понесло после хуёвой серии.

Мориарти, зачем вернулся? Игра не у тебя в ладонях. Нет победы былого вкуса, не теряешь сна от агоний. Смерть — игра. Ты играл напрасно, это вышибло тебя вон. Ты — лишь ветер. Тупая сказка. Ты — дурацкий тяжёлый сон.



Я пишу для тебя в три ночи, тебе стыдно меня терзать? Я — дурак. Ну а ты — чуть больше, раз вернулся меня искать. Наподдать мне, налить мне яду, я стою пред тобой — дерзай. Я дурак, но другого склада идиотом ты стал, уж знай.



Я держу на себя обиду за бессмысленную игру. Я смеюсь, ну а ты, как видно, в этом видишь лишь только грусть. Мориарти, вали же с поля. Я устал от тебя, смотри. Забери себе этот город, только, уж попрошу, уйди.



Я дурак, но, пожалуй, лучше дураком быть, чем быть как ты. Ты — карета. И ты же — кучер. Потому и нет смысла быть ни тебе, ни твоим угрозам, ни дебильным твоим речам. Я устал. Будь же сном иль грезы сами скажут тебе:«Отстань».



Ты уже упустил секунду, когда можно забить мне гол. Всё бессмысленно. Всё бездушно. Всё — как первый ребёнка стон. Извещая о новой жизни, он себе заберёт твою. Мориарти, вали из жизни. Ты уже не войдешь в игру.


p.s.
Я пишу для тебя в три ночи, я пишу для тебя опять. Почему я так озабочен что-то снова тебе писать?
Мориарти, я весь же вышел. Я пустой. Катафалк? Я смерть?
Я дышу.
Существую, слышишь?

Я пустой.
Исчезай же.

Шер. Х.*

______
Читается как шерх

@темы: блять, стихи, творчество

02:10 

Семь по Гринвичу

Каждый, стоящий на крыше в семь утра по Гринвичу, думал хоть единожды о смерти.

Никто не умрёт по-настоящему, говорит Китти, проститутка из соседнего борделя. Обычная шмара с тремя абортированными детьми, крашенными высушенными губами и ВИЧ-инфекцией.

Никто ничего не узнает, говорит Китти. Её кожа посерела, с зубов уже не счистить мерзкий жёлтый налёт, но в полумраке заведения для взрослых вряд ли какой мудак, долбящий шлюху в рот, думает о том, что её зубы слишком жёлтые.

Ничего не изменится, говорит Китти. Она курит Мальборо, а ещё, кажется, опять беременна. Её полублузка-полухерзнаетчто перекосилась, открывая её грудь. Обвисшую, как у какой женщины из племени. Китти выглядит дико, и это её спасает. Внутри ноет, но я держусь, потому что я знаю: Китти — пожар.
Китти — ураган.
Китти — бомба. И если я попаду в эпицентр, я сдохну. А я ведь не какой слабовольный мудила, чтоб подыхать в грёбаные двадцать лет. От ВИЧ-инфекции, подхваченной у проститутки.

Открыть бутылку с водой, выпить, прочистить горло и мысли.

Никуда ты не денешься, по-диснеевски шипит Китти и хрипло смеётся. Она умирает, но мужикам, которые вставляют ей, по сути, всё равно. Китти может сдохнуть на глазах любого из них, а он только хамовато пригрозит, что если ему не пропишут бесплатную шлюху, он нахер всё спалит.

Понимаете? Нахер всё спалит... Эхехе.

Нам пора закончить всю эту грёбаную хуйню, говорит Китти жёстче, задыхаясь дымом своего мерзкого Мальборо и прикладываясь к бутылке виски. Через минут десять она предложит мне минет.

Тысячу раз на этой грёбаной крыше она выдыхала мне в лицо мерзкий Мальборо, прикладывалась к неизменной бутылке и предлагала минет.

Вымыть лицо холодной водой, вспомнить, что Китти — проститутка, и не думать о том, что она может вытворить.

Думать половым органом вообще весело. Только затратно. И неудобно. Но весело.

Китти была красивой. Когда-то у неё были чёрные длинные волосы, сейчас она носит красный парик. Когда-то её зубы блестели как в рекламе, сейчас она не раскрывает рта в светлое время суток.

Когда-то Китти не умела делать ничего. Теперь она специалист в минете, куннилингусе и всех позах Камасутры.

Китти любит свою работу. Она любит быть шлюхой, любит, когда её таскают за волосы, любит не убалтывать клиента, а приступать к делу.

Её три раза выкидывали из борделя, но каждый раз брали обратно. Только повышали плату за Китти. Китти ведь специалист во всех позах Камасутры.

Смерть — это только смерть, ухмыляется Китти, и прогнивший жёлтый зуб, не удержавшись, выпадает из её рта в руку. Ни кровотечения, ничего. Будто этот нерв уже миллион раз выдергивали. Будто этот нерв — уже не девственница: его уже кто-то когда-то знатно выебал. И вот теперь он уже не чувствует ничего.

Каждая женщина хочет быть изнасилованной, униженной, съеденной, убитой, говорит мне Китти, выдыхая мне в лицо дым. Она приближается к моему лицу. И я делаю манёвр для отхода.

Китти, стоять.
Китти, тут ебанутая ты — не я.
Китти, мне грёбаных двадцать лет, а ты хочешь передать мне ВИЧ-инфекцию.

Дети — это только продукт незащищённого секса, говорит Китти. Её рот кривится в какой-то туповатой усмешке. Она недавно похоронила мать. Пришла к ней на могилу и там же нашла клиента. И отсосала ему на могиле своей матери.
А потом отсосала какому-то мудаку, который проорал что-то про богохульство.
А потом они пошли к венерологу и им объявили, что они больны ВИЧ-инфекцией.

Дети — только продукт незащищённого секса, говорит Китти, расстёгивая верхнюю пуговицу рубашки.

Биоматериал.
Новое поколение.
Новые мудаки и новые Китти.

У Китти короткая юбка, из-под которой выглядывают неожиданно старческие большие трусы. Даже не трусики, не стринги, а натуральные трусы. Большие, прямо как у сраной Бриджит Джонс или ещё какой ебанутой старой девы.

Кокетливые черные чулки, короткая чёрная юбка в какой-то совершенно девчачий горошек, мускулистые ноги, выглядывающая первобытная грудь и белые труселя старой девы.

Дети — только продукт незащищённого секса, говорит Китти. Лучше бы мой отец в тот день не жахнул эту мерзотную альбиноску, которая неожиданным образом родила ребёнка, чьи внешние данные не были её копией, а ровно наоборот, смеется Китти.

Каждый человек хочет воспроизвести себя, только этот мудак не думает, что клон может взять и начать думать обо всём сам, расстегивает ещё две пуговицы на рубашке проститутка Китти с тремя абортированными детьми.

Пригубить воды, иначе не выдержу. Не смогу.
Грёбанная Китти до сих пор чертовски красива в темноте.

Ей не приходилось выбирать, её хотели выбросить на улице. В итоге мать стала содержанкой, а девчонку обучали всяким наукам.

Колледж, работа в сфере экономики. Или услуг. Хер знает.

В любом случае, как бывает в дешёвых романах, у Китти ничего не получилось. И дело было даже не в том, что Китти была тупой или ленивой, просто Китти хотелось трахаться. Китти хотела трахаться каждый день, притом, желательно, хер знает с кем.

Она начала изучать сексологию, проштудировала Камасутру от корки до корки. Завела постоянного партнера и опробовала с ним всё. А потом просто начала быть той самой девушкой, которая неизменно есть на каждой вечеринке. Той самой девушкой, с которой утром просыпаешься в одной постели, а она делает вид, что спит, пока ты сбегаешь.

Смешно. Смешно. Смешно.

Лучше бы мы умирали сразу, прямо по факту рождения, говорит она, захлёбываясь бессильными слезами, которые не капают. Вязнут в ресницах. Она обезвожена, голодна, больна ВИЧ-инфекцией и очень хочет умереть.

Её рука соскальзывает как бы нечаянно на паховую область, и я молю себя воздержаться сейчас от попытки разрядить бомбу электроразрядом.
Потушить пожар бензином.
Усмирить ураган смерчем внутри него.

Китти злорадно усмехается, прикасаясь каждый раз к чьим-либо половым органам. У каждого человека есть какое-то идиотское стремление унести с собой в могилу как можно больше мудаков.

Кажется, с моментом смерти в голове каждого придурка проясняется.

Китти говорит мне, что осталось ей жить недолго, почёсывая флегматично свою уже посеревшую в вошедшем солнце кожу и обнажая жёлто-чёрные прогнившие челюсти, зубоскалясь.

Никто не умрет по-настоящему, говорит Китти.

Она рывком разрывает молнию брюк, приспускает их и, не получая никакого отпора, немедленно начинает привычное дело.

Я флегматично пью воду и думаю ни о чём, пока Китти, убедившись в том, что я не обращаю на неё никакого внимания, с размаху шлёпается за периметр крыши.

Призрака Китти никто никогда не видел.
Потому что он давно высох и ссохся внутри самого себя.
Бомба, взрывающаяся внутрь.
Черная дыра.
Ураган, расплескивающий из себя объекты.

Я уже никогда не услышу голос врача, спрашивающий, кто такая Китти.
Потому что после передоза от тебя не остаётся даже призрака.

Я не хочу умереть в двадцать лет от ВИЧ-инфекции.
Потому что смерть несуществующего призрака — это как-то дебильно.

Вопрос: И что? :D
1. 1 (совсем говно) 
0  (0%)
2. 2 (совсем говно, но был интересный момент) 
0  (0%)
3. 3 (так себе, лучше не читать) 
0  (0%)
4. 4 (так себе, но был интересный момент) 
0  (0%)
5. 5 (можно прочесть, только зачем?) 
0  (0%)
6. 6 (можно прочесть, что-то было миленькое) 
0  (0%)
7. 7 (хороший рассказ, но чего-то не хватает) 
0  (0%)
8. 8 (хороший рассказ, но не отличный) 
1  (50%)
9. 9 (отличный рассказ, но кое-что не понравилось) 
0  (0%)
10. 10 (отличный рассказ, всё нравится) 
1  (50%)
Всего: 2

@настроение: А вот прочтёшь Дилемму и понесёт...

@темы: творчество, Радостев

22:14 

Лул

В один день я заболел.
С этого начались мои приключения.

Я ходил внутри клетки своей головы, я стучался в двери и слышал только тишину и стук клавиш. Кто-то снаружи печатал мою смерть по буквам. Он набирал текст, которым можно будет уничтожить меня всего, разорвать на куски, раскромсать.
Я ходил внутри клетки своей головы и просто ждал, пока меня разорвет.

В один день я заболел.
Горло ныло, но стоило только прополоскать — и всё прошло. У меня был насморк, но стоило только высморкаться — и я снова приходил в норму. У меня ломило все тело, и я пытался побольше спать, но через полдня сна мне просто надоело бездействовать. Я не мог спать, но я не мог и делать что-то. Я лежал и пытался придумать себе дело.
И я решил, что мне стоит отправиться в путешествие в свою голову.

Я ходил внутри клетки своей головы и понимал, что идея была дурацкой. Ну правда, когда твое сердце еле бьется, зачем вбивать в него кол? Зачем сжимать его в кулаке, запрещая ему биться?
Я ходил внутри клетки своей головы и думал:«А что на самом деле меняет смерть?»

И действительно, что она меняет? Состояние тела? Внешний мир? Людей вокруг? Что изменится, если одно никому не нужное звено вдруг выпадет из цепочки? То самое звено, которое прицепили к уже готовой цепи?
Кто-то снаружи печатал мою смерть по буквам.

Быть больным — странно. Быть мёртвым — ещё страннее.
Быть одиноким и мало кому нужным — уже привычка.

Я лежал несколько часов назад и думал, как было бы хорошо, если я болел не один. Если бы я лежал здесь, весь такой больной и печальный, не один. Чтобы кому-то было хуже, чем мне.
Меня не трогают дети в Африке, понимаете? Если человек умирает не у меня перед лицом, мне на него глубоко плевать.
Глубоко и полностью.


Я болел один — и потому я так страстно желал сбежать куда-то, где будет ещё кто-то.
Хоть этот странный незнакомый мне человек, печатающий мою смерть.

Я ходил внутри клетки своей головы и видел картинки прошлого и будущего. Я подумал:«А так ли сильно мне хотелось продолжать жить?»
И я понял, что нет.

А он всё печатал. Он печатал текст, и я даже не знаю, сколько это всё продолжалось, но в конце концов я смог увидеть его лицо.
Это был Я сам.

Я напечатал себе репецт от галлюцинаций, швырнул Себе в тюрьму и просто смотрел как этот другой Я — безнадежный, пустой, слабый — читает эту бумажку и видит написанные мною слова.
А слова были простыми.
«Хватит притворяться».


__________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

Мне что-то и правда хреново. В психологическом плане. Чувство, будто всё физическое, что со мной сейчас происходит, — от нервов.
Я не могу избавиться от Субботы.
Я не могу прекратить об этом думать.
Я-не-мо-гу.

@темы: творчество, кул, Радостев

03:44 

Я в поряде.

4 ночи.
Слушаю музыку.
Хочу играть.
Хочу посмотреть новую серию Hannibal и добить Veep, но боюсь уснуть в процессе.
Читаю статьи про торренты.
Про FTP и HTTP.
Про IP-адрес.
Про всё, кроме того, как перестать безэмоционально пялиться в экран и лечь спать.

На самом деле, у меня возникла одна большая проблема: я не пишу. Я не могу писать, притом вообще. Всё, что пишется, кажется мне бессмысленным. Всё, что пишется, кажется мне идиотским.
Эмоций нет который день.
Влечение — да, смеюсь — да. Но эмоций при этом нет никаких. Влечение — биология. Смех — биология.

Я был счастлив здесь, и уже не буду.

@темы: Радостев, блять, бомбануло, кул, творчество

10:42 

Это не закончится.

Посмотрела сегодня мои отзывы с Miss Understanding. Damn. Я когда-то был очень счастливым и глупым. Не знаю, что с чем связано, но всё как-то вот.
87 человек на Фикбуке - очень стойкие ребята. Я давно ничего не пишу, потому что мне всё не нравится, а они меня не кидают. мур мур.

Тут момент такой: мне не приносит удовлетворения никакая умственная активность. Раньше - подумать, выдумать новую идею, доказать наличие соционики, рассказать, почему человек всегда должен превосходить своего учителя - благое дело. Теперь я если и пишу, то в стол. У меня нарушилась моя иррациональность: я не развиваюсь дальше, я потребляю полученное предками. Для меня это нелогично.

Начинается лето, скоро у меня будет очень мало встреч с репетами, а значит мозги будет разгонять нечем. По сути, мне бы отдохнуть им дать для начала. А то если у тебя ЦП на 100% загружен, физ памяти 0, то только полный дебил будет новую прогу пытаться открыть, у тебя ж умрет всё нахер. ctrl+alt+del, показать диспетчер задач, закрыть ненужные проги. ВСЁ.

Смотрю сериалы, но особо в происходящее не вникаю. подолгу сижу на балконе, выкуриваю (не буквально) из себя эмоции. Там прохладно, так что приятности. Делать мало что могу, а когда проваливаюсь, за себя очень стыдно. Совсем херово вижу. Говорить стало попроще, но смеяться желания нет.

Друзей у меня не в наличии, потому что я выстроила стенку.

Ну а у Радостева выставки, курсач и экзы и мне его искренне жалко, что мало добавляет оптимизма. Такие вот дела.

Я боюсь отсюда уже не выбратья. Вообще.

@темы: Радостев, кул, творчество

19:09 

Про вообще

Отсмотрела вчера «Девственниц-самоубийц» и короче тут мне попалось на глаза стихотворение с похожим настроением. (Честно стыбзено со ВК-стенки St. Johnny):

Фло хочет быть манекенщицей, Фил – врачом.
читать дальше


Забавнее то, что фильм настолько меня зацепил несмотря на свою поразительную дурацкую неопределенность, от которой я до сих пор локти кусаю, разрываясь от двух мнений: то ли «Какое кинцо проебали!», то ли «А так и лучше! Арт-хаус епта!» (епта тут чисто ради прикола, чуваки. Капитан Очевмдность всегда с вами). Но стих довольно хуеват и спойлероват и вообще хуй поймешь, про какую из сестер я говорила. Ещё кстати забавно, что в The Path (часто обсуждаемой в этом дневничке игре) тоже пять сестер, у которых тоже определённая разница в возрасте, и ЛЮТЫЙ СПОЙЛЕР. Если кого заинтересует, стих вот, под морем:

читать дальше

К слову, к нам прибежал новый информатик. Один из тех мальчиков, которые слишком умны, чтобы нравиться девочкам. Поэтому он вполне логично сразу же попал под мой же каблук. Не в смысле чего-то платонического, а именно в плане того, что я быстро нашла на него рычаги давления. Такие люди как он люто бешено любят помогать. И очень любят отличников. Поэтому первое, что нужно было сделать — показать себя отличником и тем самым заставить его отвязаться и все. Не люблю я таких людей, с ними слишком просто сладить. Вот Радостев заебись, с ним даже простая беседа превращается в «оседлайте бычка». Ну и про «простые беседы» — очередной стих.

Другу

Очень хочется написать Уиллу, но о чем? У Уилла давно своя жизнь, в которую я права влезать не имею.
Самое забавное в депрессии — она проходит. Но потом ты смотришь и понимаешь, что пока ты был в ней, вся твоя прошлая жизнь разрушилась. И выстроить ее заново невозможно. И тогда всё начинается снова. К психиатру можно ходить годами, а всё не кончится. Вообще никогда.

Ладно. Игрушечки. Каждый вечер я играю в игрушечки, а по выходным я задрачиваю на Клинику, и это временно две моих отдушины. Надо бы Саус Парк досмотреть, комиксы вышедшие накачать, но меня всё так уже заебало, что я больше не могу. И куча фильмов меня ждет, но сука, иди нахуй.

Он сказал, что ему больно. И будь этот мистический человек Радостевым или моей новой влюбленностью, я бы написала это прямо. Но это настолько интимно, что мне сложно даже произнести его имя, не говоря уж о выкладывании его на всеобщее обозрение. Такие дела. Я просто не могу. Эта фраза меня поразила до глубины души, я хотела броситься целовать руки этому замечательному человеку, его пропахшие никотином руки, у меня не было сил держаться и молча стоически выдерживать все те слова, которые я так знала, но так боялась услышать. Что я могу встречаться с ним годами, и ничего не изменится. Что ему больно от того, что Он не может ничего сделать. Это как когда врач говорит, что у вас рак, а сам погружается в глубокую депрессию от того, что не может вам помочь. Такое вот натуральное человеческое сопереживание. Я старалась не плакать, хотя у меня разрывало лицо от душевной боли, аки у Руби.
Я рыдала три дня после того, как въехала в смысл всех его слов.

Короче, фактически — всё хуево. Но вроде как пока депрессия не приходит. Только маленькие приступы. Такие дела.

Ещё один стишок:
читать дальше

@темы: творчество, стихи, игрушечки, блять, Радостев

Дневник последнего человека.

главная