Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: Творчество (список заголовков)
23:20 

Confession #1001

Пишу сейчас два рассказа. Оба про кладбище. Смерть — универсальная тема. Она неприятна и привлекательна. Неодолимое желание.
Если хватит желания, сегодня сяду за один из рассказов и напишу полностью. Думаю, не лучше ли его превратить в пьесу.
Еще закончила BS2 и имею сказать. Господи, какой же Эйрик охуительный. Почему все пишут про скучную Алетт (я в конце первой игры даже не сомневалась с выбором, потому что она скучная аще чет), ну или вообще ниче не пишут, когда есть такие кадры, как Эйрик? Абсолютно ебанутый же. Мне почему-то Лорда из этого вашего Дома, в котором напоминает.
Да, начала читать ДВК, и нахуя?
С людьми в последнее время не получается. Ноль желания иметь отношения, компромиссы, хочется просто всех оттолкнуть. Кто-то слишком близко, кто-то нихера не может голову из жопы вытащить, чтобы осознать, как он близко. Еще одной причиной является мой нескрываемый эгоизм и равнодушие к судьбам окружающих.


Вернусь к Баннер Саге, ибо сказать таки имею. В первый плэйфру второй игры вообще не смогла, таким мне всё это казалось глупым, эти, мать его, Вороны и Беллоуэр. Кстати, да, разве не заметно, что Баннер Сага - это такая Kentucky Route Zero, но с героическим моментом? Там очень многие мотивы похожи. Думаю сейчас об альтернативном сюжете, который происходит с Болверком, который возвращается обратно по дороге и внезапно теряет из виду всех.
Ещё очень похож мотив с рекой, тоже во втором акте. Думаю его вписать как-нибудь красиво. И как-нибудь красиво вписать мои ощущения о том, что от реки нужно подальше убраться.
Ладно.

Надо, наверное, пойти готовить, а потом сесть за рассказ либо читать (или смотреть Masters of Sex).


@музыка: Massive Attack — Risingson

@темы: творчество, книги, игрушечки, други мои

02:58 

Я люблю её.
Это сладко, больно,
это так мучительно.
Так плачевно
кончится весь
этот
маскарад,
Я люблю её.
Так безумно,
безвольно
волочусь за нею,
ловлю её взгляд,
чтобы только освободить себя от мучений.

Я люблю её.
Недостаточно,
лишь по праздникам,
выходным,
в преддверии
(чуда),
а потом — тороплюсь с презреньем
к себе после пятой бутылки вина на троих распитой.
Я люблю её.
И особенно, когда хочется быть разбитой.
Я люблю её.
Это — преступление.

Я люблю её.
Бешено, злостно, бессмысленно —
по привычке.
Я люблю её.
Так любят воздух,
Библию,
спички,
взрывы,
я люблю её романтически,
почему-то не эротически,
но зато вполне осмысленно.

Я люблю её,
потому что я так решила,
потому что я согрешила,
потому что я умерла
и теперь занимаюсь некрофилией,
возрождая былые чувства,
Я люблю её,
как искусство, как вершину
искусства,
как полоску света в закрывающейся двери —
уходи, я усну поскорее,
нет, останься, посиди здесь, не оставь меня
Я люблю её,
ибо не произношу её имя,
ибо всё ещё считаю его самым сильным именем
на свете,
эдакой
красотой в последней инстанции.

Но она оставит меня также,
как я её оставлю —
с носом.
Сбросив цинизм наносной,
презренье к себе одев,
помни, что будет ещё множество дев,
только не все они захотят быть с тобой,
с девочкой сколько угодно взрослой.

@музыка: Ludovico Einaudi - Experience

@темы: я и моя бессонница, творчество, стихи

02:35 

Про тырнеты

Сон не спасет тебя, если душа твоя — ураган,
Если душа твоя скомкана, сломлена —
вон она, в обломках
горящего дома
горящая твоя душа,
вот она. погляди на неё злобно,
ведь она тебя подвела —
не смогла справляться с любой болью,
не смогла очерстветь твоя душа.

Сон не спасет тебя, если устала твоя душа,
если ты снова не спишь в тысячепервый раз,
может быть, ты кричишь,
только не слышишь того,
как кричишь —
во сне, наяву, в голове, на других,
на детей, собак.

Сон не спасает тебя, если душа — пуста,
если она переполнена,
если в ней мало смысла,
если она для тебя — как хлыст,
а не как сладость,
если она — недостаточно хороша,
если она — твой раб,
твой невольник, илот.

Сон не спасет тебя.
О, господин, больше тебе не скрыться.
Ночь больше не скрывает тебя в снах.
Горло твоё
защищено, но страх —
он проникает везде,
хоть в нем мало смысла,
только он подминает всех под себя:
и падишаха, и агруа.

@музыка: Ludovico Einaudi - Experience

@настроение: чота внезапно переплющило

@темы: стихи, творчество

23:45 

Лиричное всякое.

В Москве сегодня в очередной раз была страшная гроза. А я слушала Anthony & The Johnsons. И оно пошло.

Ночь. Громыхает улица в окне.
Мерцают молнии. Бушует летний ветер.
Дышать совсем легко в прохладной тишине.
Отрадно и легко сидеть при свете.

Рокочет грозно гром, бущующий вдали.
Тяжёлый, жуткий град танцует степ на окнах.
А я шепчу одно:«Не брось меня, приди,
Не брось меня ты в эту непогоду».

Её любя, — так грустно и смешно,
Что я зову любовью одинокость, —
Ночами я смотрю в раскрытое окно,
Зовя дождь, снег, туман иль град, иль грозы...

А где-то по реке проходят корабли,
Надуты паруса, заведены моторы...
Рокочет грозно гром, бущующий вблизи.
Несёт ли моряков к родному дому?

А если я моряк, она — мой тихий дом,
Ночь, проведённая с вином и в темноте.
Мерцает молния. Бушует дождь и гром.
И громыхает улица в окне.

@музыка: Anthony & The Johnsons - Fistful of Love

@темы: творчество, стихи

01:33 

Ибо играть надоело, а говорить хочется

Ну, кроме вечной истории про пирата и королевну, которую я расскажу как-нибудь потом, ибо история красивая донельзя и повторится у меня ещё не раз и не два, а рассказывать красивые истории надо обстоятельно, есть много интересных штук. Хотя бы квест «Целитель чувств», который я проходила в разные периоды моей жизни по-разному (сейчас, например, я прошла его на полную катушку, чмокнула пациента, ему же дала, решила, что моя любовь-тоска — это да, затаённая страсть, в общем, по всем канонам хорошей романтики). И... Чёрт. Я как-то так умудряюсь распределять время, что самые философски-романтичные куски этого квеста выпадают на раннее утро или закат, так что вид и ощущабельность неописуемая.

А касательно решения... Если бы всё в жизни было так легко, как там. Здесь, в этой вселенной — мужчины, которые привычны и которых хочется только с пьяни, и женщины, которые любят не нас и нас никогда не полюбят. Не потому, что мы не статны, плохи чем-либо, нет, мы просто девушки, любящие девушек. В этой стране. Сейчас.

Это грустно. Это красиво. Это поэтично донельзя. И как жить в том, что я подчас не могу дышать в её присутствии, я не знаю. И как жить в том, что я подчас не фискирую её как объект реальности неделями, — тоже. Меня раздражает собственная непостоянность, показывающая только, что это не чувство — это эдакий наплыв, очень сильный, очень горячий, в такие моменты я почти бросаюсь на колени, почти целую ей руки, ловлю каждое слово и с напускной ленцой прикрываю глаза, потому что дышать я в такие моменты, глядя на неё, не могу. Но когда наплыв отходит — я даже не могу говорить о бытовухе, будто мы чужие совершенно. И так она скачет от Аматэрасу до грязной нищенки в моей иерархии чувств.

И когда я в самом деле понимаю, как затаённо щемит мне сердце всё это, то, что мы не то чтоб никогда не будем вместе, а то, что меня никогда не хватит на то, чтобы обещать ей любовь, мне почему-то становится легче от этой припорошенной пеплом человечности, которую я в себе обнаруживаю. Может, потому что я не подозревала в себе наличие таких тонкостей? Ведь при всех внешних иллюзорных поэтичностях характера, которые я себе придаю, будто глине, я неловка, груба, сугубо прагматична. Поэзия — скорее защитная социальная маска, ну кто же будет бить нелепого и простодушного поэта? И вот — она, которую я раз за разом бросаю волнам и которую вызволяю из любых оков, не чтобы заточить в свои оковы, а чтобы выпустить на волю.
Она, с которой я снимаю её кольчугу, обещая только, что не буду кривиться, когда взгляну на её обнаженное тело.

Мне срочно нужно написать.

@темы: блять, творчество

09:21 

Заготовка для ничего

В этих пятнадцати метрах гипсокартона, которые почему-то зовутся «личным пространством», хотя всякий, кому не лень, ставит здесь свои книги, оставляет окурки и следы пребывания, происходит жизнь. Здесь бывает смешно и грустно, больно и сладко, одиноко и наполненно. Но больше здесь ничего происходить не будет. Здесь будет тишина, покой и музыка Людовико Эйнауди. Ничего больше не случится, и это хорошо: ничего означает отсутствие боли и смеха, отсутствие переживаний и апатии, это просто «ничего», неподчёркнутое и невыраженное «ничего».

Нет, никто не совершит самоубийства и не впадёт в депрессию. Просто почему-то жизнь пойдёт именно тем закономерным чередом, каким она должна была идти всё это время. Просто так получилось, что больше продолжать невозможно, нет сил ни бороться, ни пресмыкаться, ни быть животным, ни быть человеком, поэтому проще прекратить вообще всё.

В эту комнату больше не проникнет время и в ней не зазвучит ни слёз, ни возгласа счастья.

В этих пятнадцати метрах пройдёт вся жизнь. Маленькая, спокойная, тихая и защищённая. В ней не будет ни потрясений, ни отсутствия потрясений, ни чувств, ни отсутствия чувств. Не будет достигнут баланс и будет достигнут баланс. И это не двоемыслие, просто человечество забывает о том, что многие понятия никогда, собственно, не были антиподами.

@темы: творчество

22:18 

Трибьют Зуко

Таки допересмотрела. Ну и не выдержала и написала аж даже трибьют Зуко.

Гудит в голове, и я не могу
проснуться.
Забыться,
забыть,
запутаться в волосах.
Вокруг пустота. Я не слышу своего пульса.
Пытаюсь не думать.
Пытаюсь открыть глаза.
Вокруг только смех — и тот отзвучит, как эхо.
И тьма завладеет моею
шальной
главой.
Я был на пути к победе,
любви,
успеху,
и это всё
рухнуло
наземь
вместе со мной.
Повержен,
убит,
задыхаюсь предсмертным хрипом.
Да, впрочем, и даже хрипеть мне уже не дано.
Я — войско.
Я — зеркало, озеро.
Всё разбито.
Я пал, словно солнце, —
взойти мне не суждено.
Бледнеет ничто, но не сдамся я даже смерти.
Мне б только вдохнуть, будто снова, —
рожденья крик.
И я протестую последнею силой мести
той смерти, которую мне уготовал мир.
И я открываю глаза.
Я и есть сражение.
Победа, печаль поражения,
зов клинка.
Я вижу Лицо!
о, Лицо!
Лицо зла, сожаления!
но мне на нём лишь свинцовая гордость видна!
И я восстаю,
слышу цепи,
я слышу пульс свой,
И я — боль в груди, но она — уж прости! — подождет.
И я простираю к Лицу свою гордо руку,
И я забираю его, ведь оно —
моё.
И снова — цепей звон,
И смех неживой и резкий.
И снова
я слышу,
как жар заалел —
внутри,
И там же — Лицо.
И я смерти бросаю усмешку.
Я — сердце Огня.
А не веришь словам — смотри!

@темы: мужики, сериальное, стихи, творчество

01:29 

Чёта Кафка

Я больше не пишу.
Строчка нейдет, и не слышно стука
пальцев по телефона клавиатуре.
Я покупаю сборник Басё и Блока.
Я замыкаю себя на одну систему.

Я больше не пишу.
Не отзывается больше нигде-то гулко
голос меня читающей дуры
(Что-то нашла в писанине без – знайте – прока).
Я закарабкиваюсь медленно на стену.

Я больше не пишу.
Слышу я каждый звук и любые сдвиги
в мире, вселенной и всём этом разном сущем.
Чувствую, что от меня что-то ждали люди,
верили, только теперь это всё – пустяк.

Я всё ползу.
Я свободна от слов, интриг и
жизни – гадания, то есть, на гуще.
Я не пишу, потому что жуки
как-то не больно сильны в стихах.

@темы: стихи, творчество

00:37 

Ох уж эта барышня.

Мы разговаривали сегодня с очень интересной барышней, которая страшно похожа на меня в мышлении.
Очень интересной.
А потом из меня понесся Маяковский.

человеку нужно, чтобы понимали,
обнимали,
развлекали,
занимали
делом и не очень,
читали строчки,
где он лежит, нагой,
чужой,
родной,
мой,
твой,
свой.
чтобы не предавали - вовек.
как же страшно жить со знанием,
ощущением и сознанием,
нравственным пониманием,
страшно взрослым для малых лет,
похотливым до сигарет:
человеку нужен человек.

@темы: творчество, кул, други мои

17:00 

Зарисовка на зиму грядущую

Солнце светило так ярко, что этот свет можно было практически пощупать — таким плотным стал воздух. Было трудно дышать, но спасало хоть, что река была близко. Вероятно в центре города ситуация была абсолютно плачевной: ни рек, ни водоемов там не было, а все ранее облагораживающие парки фонтаны пересохли.

Блеклая книжка, написанная шифром Брайля, валялась на берегу не день и не два, и каждый, укрывая её своей сгорбленной спиной от солнца, читает по предложению в тишине.

Солнце светило ярко. Казалось, что оно сейчас взорвется, поглотит атмосферу маленькой планетки, унесёт с собой осколки разодранных в клочья звёзд. Белое сияние наполнило бы небо, захватило его, сожрало и вышвырнуло всё живое вон, в открытый космос — тихий, холодный, бездушный, молчаливый.

Жженой умброй покрыт практически весь пейзаж. Река выцвела — ничто не может быть ярче солнца. Небесное светило — монополист в таких делах, только ему позволено блестеть и закрывать собою любые другие объекты.

Солнце горело, будто его охватили какие-то личные пожары или из-за света иной звезды, иного гиганта, направившего свои лучи на светило. Было подозрение, что оно страдало от какой-то звездной формы наших солнечных ожогов — ещё забавнее бы оказалось, если бы эти повреждения Ра нанёс себе сам. Как бы он вдруг уподобился человеку в этом мазохистском стремлении изранить себя побольнее.

Первые смертные жили на земле счастливой жизнью, воздух был чист, и на небе круглый год сияло всесильное Солнце — отличное начало для ужасного конца.

Солнце жгло маленькую планетку, возможно единственное место, где жила относительно разумная цивилизация. Таковой она, как и было упомянуто, могла зваться весьма относительно: эмоции погубили не одного и не двух. Разум несовместим с эмоциями. Трава растёт только в трещине камня. Стабильность бессмысленна, но стабильность и есть разум, а значит смысла нет и в нем.

Пандора должна была принести людям несчастье — бесконечное счастье надоедает, завязает в зубах быстрее, чем можно подумать.

Солнце проходило своими лучами по выжженной пустыне, не пытаясь остановиться и рассмотреть хоть один пейзаж: всё одно и то же, повторяющееся каждую секунду каждого бесконечного дня. Непривычная тишина на месте неспящего мегаполиса, мир, съедаемый тьмой при каждом повороте от света, молчание кустов, птиц, отсутствие единого звука.

Пандора открыла крышку, выпустив на землю несчастья, а на дне захлопнутого в ужасе сосуда осталась Надежда — последняя отдушина каждого неразумного существа.

Солнце устало отвернулось от мертвой земли, не видя смысла в обогреве последних остатков относительно разумных жителей планетки, сморщенных и слепых, словно котят — какой смысл переливаться на блеклом полотне высыхающей реки, если все вокруг так или иначе ходят в кромешной тьме? Оно ушло на покой, чтобы больше не вставать, оно устало светить и блестеть золотым диском у Ра, жечь и греть, обжигаться и зализывать кровавые ожоги.

«Неслышными шагами, молча приходят они, так как лишил их Зевс дара речи, - он сотворил зло и болезни немыми».

@музыка: Prom — television

@темы: творчество

19:09 

Про вообще

Отсмотрела вчера «Девственниц-самоубийц» и короче тут мне попалось на глаза стихотворение с похожим настроением. (Честно стыбзено со ВК-стенки St. Johnny):

Фло хочет быть манекенщицей, Фил – врачом.
читать дальше


Забавнее то, что фильм настолько меня зацепил несмотря на свою поразительную дурацкую неопределенность, от которой я до сих пор локти кусаю, разрываясь от двух мнений: то ли «Какое кинцо проебали!», то ли «А так и лучше! Арт-хаус епта!» (епта тут чисто ради прикола, чуваки. Капитан Очевмдность всегда с вами). Но стих довольно хуеват и спойлероват и вообще хуй поймешь, про какую из сестер я говорила. Ещё кстати забавно, что в The Path (часто обсуждаемой в этом дневничке игре) тоже пять сестер, у которых тоже определённая разница в возрасте, и ЛЮТЫЙ СПОЙЛЕР. Если кого заинтересует, стих вот, под морем:

читать дальше

К слову, к нам прибежал новый информатик. Один из тех мальчиков, которые слишком умны, чтобы нравиться девочкам. Поэтому он вполне логично сразу же попал под мой же каблук. Не в смысле чего-то платонического, а именно в плане того, что я быстро нашла на него рычаги давления. Такие люди как он люто бешено любят помогать. И очень любят отличников. Поэтому первое, что нужно было сделать — показать себя отличником и тем самым заставить его отвязаться и все. Не люблю я таких людей, с ними слишком просто сладить. Вот Радостев заебись, с ним даже простая беседа превращается в «оседлайте бычка». Ну и про «простые беседы» — очередной стих.

Другу

Очень хочется написать Уиллу, но о чем? У Уилла давно своя жизнь, в которую я права влезать не имею.
Самое забавное в депрессии — она проходит. Но потом ты смотришь и понимаешь, что пока ты был в ней, вся твоя прошлая жизнь разрушилась. И выстроить ее заново невозможно. И тогда всё начинается снова. К психиатру можно ходить годами, а всё не кончится. Вообще никогда.

Ладно. Игрушечки. Каждый вечер я играю в игрушечки, а по выходным я задрачиваю на Клинику, и это временно две моих отдушины. Надо бы Саус Парк досмотреть, комиксы вышедшие накачать, но меня всё так уже заебало, что я больше не могу. И куча фильмов меня ждет, но сука, иди нахуй.

Он сказал, что ему больно. И будь этот мистический человек Радостевым или моей новой влюбленностью, я бы написала это прямо. Но это настолько интимно, что мне сложно даже произнести его имя, не говоря уж о выкладывании его на всеобщее обозрение. Такие дела. Я просто не могу. Эта фраза меня поразила до глубины души, я хотела броситься целовать руки этому замечательному человеку, его пропахшие никотином руки, у меня не было сил держаться и молча стоически выдерживать все те слова, которые я так знала, но так боялась услышать. Что я могу встречаться с ним годами, и ничего не изменится. Что ему больно от того, что Он не может ничего сделать. Это как когда врач говорит, что у вас рак, а сам погружается в глубокую депрессию от того, что не может вам помочь. Такое вот натуральное человеческое сопереживание. Я старалась не плакать, хотя у меня разрывало лицо от душевной боли, аки у Руби.
Я рыдала три дня после того, как въехала в смысл всех его слов.

Короче, фактически — всё хуево. Но вроде как пока депрессия не приходит. Только маленькие приступы. Такие дела.

Ещё один стишок:
читать дальше

@темы: творчество, стихи, игрушечки, блять, Радостев

10:42 

Это не закончится.

Посмотрела сегодня мои отзывы с Miss Understanding. Damn. Я когда-то был очень счастливым и глупым. Не знаю, что с чем связано, но всё как-то вот.
87 человек на Фикбуке - очень стойкие ребята. Я давно ничего не пишу, потому что мне всё не нравится, а они меня не кидают. мур мур.

Тут момент такой: мне не приносит удовлетворения никакая умственная активность. Раньше - подумать, выдумать новую идею, доказать наличие соционики, рассказать, почему человек всегда должен превосходить своего учителя - благое дело. Теперь я если и пишу, то в стол. У меня нарушилась моя иррациональность: я не развиваюсь дальше, я потребляю полученное предками. Для меня это нелогично.

Начинается лето, скоро у меня будет очень мало встреч с репетами, а значит мозги будет разгонять нечем. По сути, мне бы отдохнуть им дать для начала. А то если у тебя ЦП на 100% загружен, физ памяти 0, то только полный дебил будет новую прогу пытаться открыть, у тебя ж умрет всё нахер. ctrl+alt+del, показать диспетчер задач, закрыть ненужные проги. ВСЁ.

Смотрю сериалы, но особо в происходящее не вникаю. подолгу сижу на балконе, выкуриваю (не буквально) из себя эмоции. Там прохладно, так что приятности. Делать мало что могу, а когда проваливаюсь, за себя очень стыдно. Совсем херово вижу. Говорить стало попроще, но смеяться желания нет.

Друзей у меня не в наличии, потому что я выстроила стенку.

Ну а у Радостева выставки, курсач и экзы и мне его искренне жалко, что мало добавляет оптимизма. Такие вот дела.

Я боюсь отсюда уже не выбратья. Вообще.

@темы: Радостев, кул, творчество

03:44 

Я в поряде.

4 ночи.
Слушаю музыку.
Хочу играть.
Хочу посмотреть новую серию Hannibal и добить Veep, но боюсь уснуть в процессе.
Читаю статьи про торренты.
Про FTP и HTTP.
Про IP-адрес.
Про всё, кроме того, как перестать безэмоционально пялиться в экран и лечь спать.

На самом деле, у меня возникла одна большая проблема: я не пишу. Я не могу писать, притом вообще. Всё, что пишется, кажется мне бессмысленным. Всё, что пишется, кажется мне идиотским.
Эмоций нет который день.
Влечение — да, смеюсь — да. Но эмоций при этом нет никаких. Влечение — биология. Смех — биология.

Я был счастлив здесь, и уже не буду.

@темы: Радостев, блять, бомбануло, кул, творчество

22:14 

Лул

В один день я заболел.
С этого начались мои приключения.

Я ходил внутри клетки своей головы, я стучался в двери и слышал только тишину и стук клавиш. Кто-то снаружи печатал мою смерть по буквам. Он набирал текст, которым можно будет уничтожить меня всего, разорвать на куски, раскромсать.
Я ходил внутри клетки своей головы и просто ждал, пока меня разорвет.

В один день я заболел.
Горло ныло, но стоило только прополоскать — и всё прошло. У меня был насморк, но стоило только высморкаться — и я снова приходил в норму. У меня ломило все тело, и я пытался побольше спать, но через полдня сна мне просто надоело бездействовать. Я не мог спать, но я не мог и делать что-то. Я лежал и пытался придумать себе дело.
И я решил, что мне стоит отправиться в путешествие в свою голову.

Я ходил внутри клетки своей головы и понимал, что идея была дурацкой. Ну правда, когда твое сердце еле бьется, зачем вбивать в него кол? Зачем сжимать его в кулаке, запрещая ему биться?
Я ходил внутри клетки своей головы и думал:«А что на самом деле меняет смерть?»

И действительно, что она меняет? Состояние тела? Внешний мир? Людей вокруг? Что изменится, если одно никому не нужное звено вдруг выпадет из цепочки? То самое звено, которое прицепили к уже готовой цепи?
Кто-то снаружи печатал мою смерть по буквам.

Быть больным — странно. Быть мёртвым — ещё страннее.
Быть одиноким и мало кому нужным — уже привычка.

Я лежал несколько часов назад и думал, как было бы хорошо, если я болел не один. Если бы я лежал здесь, весь такой больной и печальный, не один. Чтобы кому-то было хуже, чем мне.
Меня не трогают дети в Африке, понимаете? Если человек умирает не у меня перед лицом, мне на него глубоко плевать.
Глубоко и полностью.


Я болел один — и потому я так страстно желал сбежать куда-то, где будет ещё кто-то.
Хоть этот странный незнакомый мне человек, печатающий мою смерть.

Я ходил внутри клетки своей головы и видел картинки прошлого и будущего. Я подумал:«А так ли сильно мне хотелось продолжать жить?»
И я понял, что нет.

А он всё печатал. Он печатал текст, и я даже не знаю, сколько это всё продолжалось, но в конце концов я смог увидеть его лицо.
Это был Я сам.

Я напечатал себе репецт от галлюцинаций, швырнул Себе в тюрьму и просто смотрел как этот другой Я — безнадежный, пустой, слабый — читает эту бумажку и видит написанные мною слова.
А слова были простыми.
«Хватит притворяться».


__________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

Мне что-то и правда хреново. В психологическом плане. Чувство, будто всё физическое, что со мной сейчас происходит, — от нервов.
Я не могу избавиться от Субботы.
Я не могу прекратить об этом думать.
Я-не-мо-гу.

@темы: творчество, кул, Радостев

02:10 

Семь по Гринвичу

Каждый, стоящий на крыше в семь утра по Гринвичу, думал хоть единожды о смерти.

Никто не умрёт по-настоящему, говорит Китти, проститутка из соседнего борделя. Обычная шмара с тремя абортированными детьми, крашенными высушенными губами и ВИЧ-инфекцией.

Никто ничего не узнает, говорит Китти. Её кожа посерела, с зубов уже не счистить мерзкий жёлтый налёт, но в полумраке заведения для взрослых вряд ли какой мудак, долбящий шлюху в рот, думает о том, что её зубы слишком жёлтые.

Ничего не изменится, говорит Китти. Она курит Мальборо, а ещё, кажется, опять беременна. Её полублузка-полухерзнаетчто перекосилась, открывая её грудь. Обвисшую, как у какой женщины из племени. Китти выглядит дико, и это её спасает. Внутри ноет, но я держусь, потому что я знаю: Китти — пожар.
Китти — ураган.
Китти — бомба. И если я попаду в эпицентр, я сдохну. А я ведь не какой слабовольный мудила, чтоб подыхать в грёбаные двадцать лет. От ВИЧ-инфекции, подхваченной у проститутки.

Открыть бутылку с водой, выпить, прочистить горло и мысли.

Никуда ты не денешься, по-диснеевски шипит Китти и хрипло смеётся. Она умирает, но мужикам, которые вставляют ей, по сути, всё равно. Китти может сдохнуть на глазах любого из них, а он только хамовато пригрозит, что если ему не пропишут бесплатную шлюху, он нахер всё спалит.

Понимаете? Нахер всё спалит... Эхехе.

Нам пора закончить всю эту грёбаную хуйню, говорит Китти жёстче, задыхаясь дымом своего мерзкого Мальборо и прикладываясь к бутылке виски. Через минут десять она предложит мне минет.

Тысячу раз на этой грёбаной крыше она выдыхала мне в лицо мерзкий Мальборо, прикладывалась к неизменной бутылке и предлагала минет.

Вымыть лицо холодной водой, вспомнить, что Китти — проститутка, и не думать о том, что она может вытворить.

Думать половым органом вообще весело. Только затратно. И неудобно. Но весело.

Китти была красивой. Когда-то у неё были чёрные длинные волосы, сейчас она носит красный парик. Когда-то её зубы блестели как в рекламе, сейчас она не раскрывает рта в светлое время суток.

Когда-то Китти не умела делать ничего. Теперь она специалист в минете, куннилингусе и всех позах Камасутры.

Китти любит свою работу. Она любит быть шлюхой, любит, когда её таскают за волосы, любит не убалтывать клиента, а приступать к делу.

Её три раза выкидывали из борделя, но каждый раз брали обратно. Только повышали плату за Китти. Китти ведь специалист во всех позах Камасутры.

Смерть — это только смерть, ухмыляется Китти, и прогнивший жёлтый зуб, не удержавшись, выпадает из её рта в руку. Ни кровотечения, ничего. Будто этот нерв уже миллион раз выдергивали. Будто этот нерв — уже не девственница: его уже кто-то когда-то знатно выебал. И вот теперь он уже не чувствует ничего.

Каждая женщина хочет быть изнасилованной, униженной, съеденной, убитой, говорит мне Китти, выдыхая мне в лицо дым. Она приближается к моему лицу. И я делаю манёвр для отхода.

Китти, стоять.
Китти, тут ебанутая ты — не я.
Китти, мне грёбаных двадцать лет, а ты хочешь передать мне ВИЧ-инфекцию.

Дети — это только продукт незащищённого секса, говорит Китти. Её рот кривится в какой-то туповатой усмешке. Она недавно похоронила мать. Пришла к ней на могилу и там же нашла клиента. И отсосала ему на могиле своей матери.
А потом отсосала какому-то мудаку, который проорал что-то про богохульство.
А потом они пошли к венерологу и им объявили, что они больны ВИЧ-инфекцией.

Дети — только продукт незащищённого секса, говорит Китти, расстёгивая верхнюю пуговицу рубашки.

Биоматериал.
Новое поколение.
Новые мудаки и новые Китти.

У Китти короткая юбка, из-под которой выглядывают неожиданно старческие большие трусы. Даже не трусики, не стринги, а натуральные трусы. Большие, прямо как у сраной Бриджит Джонс или ещё какой ебанутой старой девы.

Кокетливые черные чулки, короткая чёрная юбка в какой-то совершенно девчачий горошек, мускулистые ноги, выглядывающая первобытная грудь и белые труселя старой девы.

Дети — только продукт незащищённого секса, говорит Китти. Лучше бы мой отец в тот день не жахнул эту мерзотную альбиноску, которая неожиданным образом родила ребёнка, чьи внешние данные не были её копией, а ровно наоборот, смеется Китти.

Каждый человек хочет воспроизвести себя, только этот мудак не думает, что клон может взять и начать думать обо всём сам, расстегивает ещё две пуговицы на рубашке проститутка Китти с тремя абортированными детьми.

Пригубить воды, иначе не выдержу. Не смогу.
Грёбанная Китти до сих пор чертовски красива в темноте.

Ей не приходилось выбирать, её хотели выбросить на улице. В итоге мать стала содержанкой, а девчонку обучали всяким наукам.

Колледж, работа в сфере экономики. Или услуг. Хер знает.

В любом случае, как бывает в дешёвых романах, у Китти ничего не получилось. И дело было даже не в том, что Китти была тупой или ленивой, просто Китти хотелось трахаться. Китти хотела трахаться каждый день, притом, желательно, хер знает с кем.

Она начала изучать сексологию, проштудировала Камасутру от корки до корки. Завела постоянного партнера и опробовала с ним всё. А потом просто начала быть той самой девушкой, которая неизменно есть на каждой вечеринке. Той самой девушкой, с которой утром просыпаешься в одной постели, а она делает вид, что спит, пока ты сбегаешь.

Смешно. Смешно. Смешно.

Лучше бы мы умирали сразу, прямо по факту рождения, говорит она, захлёбываясь бессильными слезами, которые не капают. Вязнут в ресницах. Она обезвожена, голодна, больна ВИЧ-инфекцией и очень хочет умереть.

Её рука соскальзывает как бы нечаянно на паховую область, и я молю себя воздержаться сейчас от попытки разрядить бомбу электроразрядом.
Потушить пожар бензином.
Усмирить ураган смерчем внутри него.

Китти злорадно усмехается, прикасаясь каждый раз к чьим-либо половым органам. У каждого человека есть какое-то идиотское стремление унести с собой в могилу как можно больше мудаков.

Кажется, с моментом смерти в голове каждого придурка проясняется.

Китти говорит мне, что осталось ей жить недолго, почёсывая флегматично свою уже посеревшую в вошедшем солнце кожу и обнажая жёлто-чёрные прогнившие челюсти, зубоскалясь.

Никто не умрет по-настоящему, говорит Китти.

Она рывком разрывает молнию брюк, приспускает их и, не получая никакого отпора, немедленно начинает привычное дело.

Я флегматично пью воду и думаю ни о чём, пока Китти, убедившись в том, что я не обращаю на неё никакого внимания, с размаху шлёпается за периметр крыши.

Призрака Китти никто никогда не видел.
Потому что он давно высох и ссохся внутри самого себя.
Бомба, взрывающаяся внутрь.
Черная дыра.
Ураган, расплескивающий из себя объекты.

Я уже никогда не услышу голос врача, спрашивающий, кто такая Китти.
Потому что после передоза от тебя не остаётся даже призрака.

Я не хочу умереть в двадцать лет от ВИЧ-инфекции.
Потому что смерть несуществующего призрака — это как-то дебильно.

Вопрос: И что? :D
1. 1 (совсем говно)  0  (0%)
2. 2 (совсем говно, но был интересный момент)  0  (0%)
3. 3 (так себе, лучше не читать)  0  (0%)
4. 4 (так себе, но был интересный момент)  0  (0%)
5. 5 (можно прочесть, только зачем?)  0  (0%)
6. 6 (можно прочесть, что-то было миленькое)  0  (0%)
7. 7 (хороший рассказ, но чего-то не хватает)  0  (0%)
8. 8 (хороший рассказ, но не отличный)  1  (50%)
9. 9 (отличный рассказ, но кое-что не понравилось)  0  (0%)
10. 10 (отличный рассказ, всё нравится)  1  (50%)
Всего: 2

@настроение: А вот прочтёшь Дилемму и понесёт...

@темы: творчество, Радостев

03:59 

Понесло после хуёвой серии.

Мориарти, зачем вернулся? Игра не у тебя в ладонях. Нет победы былого вкуса, не теряешь сна от агоний. Смерть — игра. Ты играл напрасно, это вышибло тебя вон. Ты — лишь ветер. Тупая сказка. Ты — дурацкий тяжёлый сон.



Я пишу для тебя в три ночи, тебе стыдно меня терзать? Я — дурак. Ну а ты — чуть больше, раз вернулся меня искать. Наподдать мне, налить мне яду, я стою пред тобой — дерзай. Я дурак, но другого склада идиотом ты стал, уж знай.



Я держу на себя обиду за бессмысленную игру. Я смеюсь, ну а ты, как видно, в этом видишь лишь только грусть. Мориарти, вали же с поля. Я устал от тебя, смотри. Забери себе этот город, только, уж попрошу, уйди.



Я дурак, но, пожалуй, лучше дураком быть, чем быть как ты. Ты — карета. И ты же — кучер. Потому и нет смысла быть ни тебе, ни твоим угрозам, ни дебильным твоим речам. Я устал. Будь же сном иль грезы сами скажут тебе:«Отстань».



Ты уже упустил секунду, когда можно забить мне гол. Всё бессмысленно. Всё бездушно. Всё — как первый ребёнка стон. Извещая о новой жизни, он себе заберёт твою. Мориарти, вали из жизни. Ты уже не войдешь в игру.


p.s.
Я пишу для тебя в три ночи, я пишу для тебя опять. Почему я так озабочен что-то снова тебе писать?
Мориарти, я весь же вышел. Я пустой. Катафалк? Я смерть?
Я дышу.
Существую, слышишь?

Я пустой.
Исчезай же.

Шер. Х.*

______
Читается как шерх

@темы: блять, стихи, творчество

22:18 

Мыслишки

На самом деле, придумать оригинальный сюжет очень сложно. Рассмотрим вообще, что можно написать.

1) Произведение с любовной линией



А был ли мальчик г..., или Асексуальность — наше всё?

Любовь и ненависть, или Тян не нужны?

Синий — самый тёплый цвет, или Даёшь обет безбрачия?



читать дальше

@темы: бомбануло, блять, Радостев, творчество

01:39 

Слишком многого хотели.

Болит голова. Даже не болит, а просто раскалывается на куски.
Воображаемая Луна в голове завершает очередной двадцативосьмидневный цикл.
Знаете, Луна — определённо женщина. Каждые двадцать восемь дней она переживает новую смерть и новое рождение.
В моей голове.

В приёмном покое как никогда тихо.
Тишина — понятие относительное, конечно.
Для меня бывает тихо на рок-концертах, но никогда не бывает тихо, когда, в очередной раз выходя на улицу без одежды, я бегу по городу.
Смешно, наверное, людям, которые уже раз пятидесятый видят мой маршрут.
Маршрут, который я всегда храню в самой страшной тюрьме, когда-либо созданной человеком.
В моей голове.

Быть самоубийцей не страшно.
Быть больным — страшно.
Убивать свою мать не страшно.
Страшно убивать её медленно, каждым словом, вполне осознанно желая ей страданий.
Эдипов комплекс, так ведь?
Так ведь?
Не страшно также быть грёбаной матерью Терезой, а также не страшно смотреть в глаза смерти и твердить «Please, let me die».

В психушку не пускают просто так. Ты либо пациент, либо родственник.
Я ни тот, ни другой.
Я сижу в приемном покое и без стыда гляжу по сторонам.
Быть самоубийцей — не страшно.
Быть больным — страшно.
Быть слабым — страшно.
Страшно быть бессмысленным и бессильным, бесчувственным и ещё много кем на «б».
«Б»ыть
«Б»рысь
«Б»лять.

Она лежит под капельницами.
Такая бессмысленная.
Такая слабая.
Я нежно беру её шею в ладони.
Я так люблю её, что готова зацеловать до смерти.
Я так люблю её, что готова помочь ей завершить начатое.
Мои руки смыкаются в кольцо.
Хочу. Хочу. Хочу.
Мамочка, здесь холодно, пусти меня.
Пусти меня в мою голову.


Она откидывается и закрывает глаза, наслаждаясь предсмертной агонией.
Кажется, она почти на грани оргазма, только дышать ей больше нечем.
И она хватает кислород из моих личных лёгких.
Не смей. Не смей. Не смей.

Силы покидают её. Она из последних их опускает мою руку ближе к своему чреву.
К чреву, из которого каждый из нас однажды вышел.
Я чувствую, как Луна глядит на меня.
Из моей головы.

Она умирает.
Смешно.
Смерть — это не то, чего нужно бояться, когда ты — мать Тереза.

А она просто очень любила.
Очень любила
Лгать
Своей
Дурке.

@музыка: Gravenhurst — I Turn My Face Into The Forest Floor

@настроение: А началось всё с того, что Радостев спросил, не сошла ли я с ума.

@темы: Радостев, кул, творчество

18:16 

lock Доступ к записи ограничен

Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
05:12 

Служба психологической поддержки

— Эй ты, ублюдок, любишь сказки? Я люблю. Знаешь, почему? Не молчи, гнида, иначе я взорву ближайший к тебе заряд, и ты взлетишь к хуям!
— Да, — сдавленно,— да, я люблю сказки. Почему ты любишь сказки, Сьюзан?
— Хороший мальчик. Так вот, сказки я люблю, потому что до конца верю в то, что принц не спасёт прекрасную принцессу поцелуем, а просто трахнет её хорошенечко, а после отымеет всех в этом блядском замке. От поварих до охранников. До конца верю, что Белоснежка станет лесбиянкой и что в гробу — блядский каламбур! — видела этого принца. Но, на самом деле, всё намного скучнее. Глупая «любовь до гроба» и «Белоснежка, не ставшая лесбиянкой». Пожалуй, так и стоит называть это дерьмо с хэппи-эндами… Мы отвлеклись. Что же, у тебя есть ещё один шанс… Малыш, ты готов попасть в сказку?
— Сказку? — настороженно. — Что за сказка?
— Если тебе это хоть что-то скажет, то это будет моя сказка, — жесткий женский голос.
— Белоснежка-лесба и принц-би? Заебись сказочки.
Она усмехнулась, выдохнула дым от своей сигары в тяжёлый вязкий воздух и переложила трубку телефона в другую руку, вытерла запотевшую ладонь о дорогие брюки — разве её может волновать тот факт, сколько они стоят?
— Значит, слушай сюда, зайчик. Ты сейчас стоишь на крыше одного из небоскребов, так?
— Да.
— Всё ещё хочешь сдохнуть?
— Нет! — парень сорвался на крик. Женщина удовлетворенно кивнула самой себе.
— Боишься смерти, котёночек? Тогда мы сейчас тебя оттуда снимем — этого же ты хочешь?
— Смотря…что ты подразумеваешь под словом «снимем», сука.
— О, как опрометчиво. Именно то, чего ты боялся, детка.
Она нажала кнопку.
Всё вокруг него взорвалось, и Джеймс Айтон полетел вниз.

***


— Ты, мудак, просыпайся, — холодный женский голос из сна. Сна ли?
Джеймс раскрыл глаза.
— Посмотри, есть ли рядом с тобой твоя жена.
Он послушно огляделся. Крис нигде не было.
— Вставай, сука, и вали в жральню. Или как там вы это называете — столовая?
— Да какого чёрта я должен делать то, что ты приказываешь?!
— Ты на пути в сказку, детка. Поздоровайся с женой, а после оденься и делай вид, что валишь на работу. Это же тебе не так сложно будет сделать, ублюдок?
— Что было вчера? — вопрос, который мучил его, сорвался и полетел к адресату.
— Вчера ты умер. Ты рухнул с небоскрёба, и твоё маленькое паршивое сердечко остановилось, — она говорила яростно и насмешливо, — Никто, кроме полиции и зевак, не обратил внимания на твою смерть. А твоя жена даже не подумала, будет ли хоронить тебя: она сожгла всё то, что ей отдали в виде остатков тебя и сбежала к соседу. Кстати, она изменяла тебе с ним каждый вторник. Я удовлетворила твоё любопытство?
— Вполне...но тогда…тогда какого чёрта я должен выйти и поздороваться с моей женой…как я вообще могу куда-то выйти, если я, блять, мёртв?!
— Я объясню всё позже, — холодно, — но если ты не заткнёшься, мне придётся убить тебя ещё раз.
Джеймс Айтон зажмурился, а затем, словно в последний раз, ступил на ледяной мрамор спальни — и какой идиот догадался сделать пол именно из этого материала?
— Золото и вино. Кровь и мрамор. Забавно будет умереть, словно Цезарь? Кстати, меня зовут Сьюзан. Теперь я — твой ночной кошмар.
Здравствуй.


***

— Доброе утро, Крис. Как спалось?
Улыбка. Она еле выдавливает из себя улыбку, хотя ей хочется расхохотаться во всё горло: она считает, что ты всё ещё ничего не понял, — Сьюзан вновь появилась из ниоткуда.
— Странные сны снились. Будто бы я ходила по краю пропасти, пытаясь не рухнуть вниз. И в итоге пришла в светлый новый мир, но…, — она театрально всхлипнула, — всё было разрушено. И все говорили о мужчине, который взорвался посреди города. Мне страшно…
— Она прижала руки к груди, а после приложила к глазам платок. Только после этого она и заплакала. Как ты мог не понимать, что всё это — притворство, а трюк с платком вообще стар как мир! — снова насмешка.
— Ну что ты, это всего лишь сны, — ты еле выдавливаешь из себя слова, — всё будет хорошо. Буди Майкла, а то он опоздает.
— Хорошо, — она вытерла лицо рукавом.
— Ты никогда не задавался вопросом, почему, когда она плачет, у неё всегда в руках этот ёбаный платок, а когда ей нужно перестать, всегда вытирает слёзы чем-нибудь другим? Маленькие детали постоянно ускользают от тебя.
Он вышел на улицу. Где-то уже слышался приближающийся автобус.
— Ты заткнёшься когда-нибудь или нет?
— Как глупо. Прости, милый, но тебе здесь не соцсеть, в бан-лист не добавишь.
Джеймс Айтон рухнул, словно подстреленная птица. А после разорвался на части. Взорвавшийся человек, о котором говорил весь город.
Снайпер, сидящий на крыше соседнего дома, ухмыльнулся, а Сьюзан убрала руку с кнопки пульта и отклонилась на спинку автомобиля Джеймса, до которого он так и не дошёл, давая волнам оргазма разлиться по телу.



***

— И снова здравствуй.
Он открыл глаза. Больничная койка. Рядом — девушка лет двадцати пяти. Холодные синие глаза, черные крашеные волосы, рост под метр девяносто пять. Как мило.
— Когда ты уже оставишь меня в покое, чёрт тебя побери?!
— Когда ты сделаешь то, что мне нужно. И попадёшь в сказку.
Он зажмурился.
— Хорошо…и что же ты от меня хочешь?
— Вставай, псина, пошли. Ты здоров как никто, а больница — глупые декорации. Мы снова собрали тебя по частям.
— Кто это — мы?
Мужчина поднялся и ощутил что-то знакомое. Ледяной каменный пол. Что-то ускользало от сознания, кроме одного: он ненавидел женщину, которая стояла перед ним.
— Как меня зовут?
— Отныне тебя зовут Джеймс Айтон.
— Класс.
Они покинули помещение. Это оказался старый заброшенный дом, который даже самый несмышленый и бедный путник обходил стороной. Джеймс и девушка сели в машину. Вела она. Она же и первая заговорила:
— Ты должен будешь взломать одно устройство. На вид — самый обычный планшет. Идентификация по отпечатку пальца — вот незадача.
— И что, я в прошлой жизни владел им?
— Всё намного прозаичнее. На Земле, как ты знаешь, только два человека имеют идентичные отпечатки пальцев. Так вот, по стечению обстоятельств, ты оказался тем вторым. Тем близнецом в плане отпечатков, которые нам нужны.
— Понял. Куда мы?
Она не ответила.


***

Автомобиль остановился перед небоскрёбом. Джеймса завели в помещение трое охранников, посадили на жесткий деревянный стул и завязали глаза.
— Ты не должен увидеть содержимое, — пояснила зачем-то Сьюзан, — приложи палец, — Джеймс отвел палец от того места, где предположительно находился планшет. Настолько далеко, насколько можно это сделать, когда стальная рука прижимает твою к чему-то, — ну же.
— Что там, Сьюзан? Что за ящик Пандоры я открываю?
— Жми, жаба, — рявкнула она, ударив его ногой в живот без замаха. Он, казалось, и не почувствовал боли.
Рука опустилась на плоскость. И…ничего не произошло. На планшете не высветился шестизначный код, не открылась никакая панель в стене. Лампы в помещении погасли и снова зажглись. Через некоторое время экран ожил:
— Здравствуй, Сьюзан. Полагаю, ты хочешь узнать о докторе Фаунтейне?
— Да! — выпалила Сьюзан. Она теряла самообладание.
— Ты знаешь, — мужчина на экране смаковал каждое слово, — он был одним из самых известных психиатров, он был гением, с которым мог сравниться разве что Зигмунд Фрейд… или, скажем, Карл Густав Юнг. Майло Фаунтейн, как ты уже знаешь, родился в две тысячи четырнадцатом году, незадолго до очередной мировой войны…
— Скажи мне! — взвыла Сьюзан, — скажи мне, что он сделал!
Никто и не заметил, что Джеймс спокойно снял повязку и начал наблюдать за происходящим.
— Майло Фаунтейн, — сигнал стал перемежаться радиопомехами, — он провел гениальный эксперимент…
Экран погас. Сьюзан проорала: «Ублюдок!» и тут же повернулась к пленнику, сверля его ледяными глазами.

***

Майкл возвращался с занятий в пресквернейшем настроении духа, любимая песня в плеере казалась ужасной, беды — значительными, оттого и нерешаемыми. Обычный букет среднестатистического подростка. Так ещё, плюс ко всему, девушка бросила. Трагедия всея трагедий.
— Может, мне спрыгнуть с того небоскрёба? — пробормотал он самому себе, — всё равно теперь, когда Делайла меня бросила, не имеет смысла жить.
С такими мыслями, с такими рассуждениями он следовал по улице, словно привидение. Невзрачный подросток прошел в здание небоскрёба, да и отправился бы на крышу, если бы его внимание не привлекли звуки из закрытой двери, которая находилась рядом с той, что вела к лестнице на самый верх. Он вдохнул побольше воздуха в лёгкие, взялся за ручку и решительно распахнул дверь. Но за ней была Тайна, Которую Он Ещё Не Был Готов Узнать.
— Мама?..

***

— Ты… всё из-за тебя…, — она выплёвывала каждое слово из губ, глядя на Джеймса с самой необузданной яростью, которую только можно представить, — я застрелю тебя, как…, — Сьюзан неожиданно расхохоталась. Во всё горло. Охранники переглянулись в ожидании распоряжений. Она попросила такой же стул, как и у Джеймса. Как только его принесли, она села напротив мужчины и закинула ногу на ногу — так сидеть было
привычнее. Джеймс задним числом отметил, что так любила делать его жена. Но…как её звали? Была ли она на самом деле?..
— А-ах, а давайте отрежем ему член…а после распилим на две части бензопилой…кто-нибудь взял бензопилу? — мысли об убийстве человека доставляли ей истинное удовольствие.
Один из охранников подал голос:
— Нет, хм, бензопилу — нет. Но у меня есть топор.
Её глаза загорелись. Она поднялась, подошла к мистеру Айтону и жарко прошептала:
— Мы всадим тебе его в грудную клетку, милый Джеймс.

***

— Мама?
Экран ожил.
— Он взял сорок детей и вырастил у них раздвоение личности: одна действовала ночью, другая — днём. Он взрастил сорок детей, которых самостоятельно сделал больными так называемым «синдромом
Тайлера». Это произвело фурор в истории психиатрии. Науке было поистине непонятно, как возможно вырастить заболевание, словно кактус на кухне. Однако… эксперимент постарались замять. Дети медленно начинали предпринимать попытки умереть. Все их попытки были сходного почерка: в ночной личности они поднимались на крышу небоскрёба и, позвонив в службу психологической поддержки, совершали попытку суицида. Однако, эксперименты доктора Фаунтейна сделали из детей в какой-то мере сверхлюдей — не считая малюсенького психиатрического отклонения. Они выживали при каждой такой попытке, а после начинали предпринимать новые отчаянные попытки умереть. Однако от болезней доктор Фаунтейн своих сверхдетей не избавил. Ныне выживших из той группы… всего три… два человека. Одного зовут Джеймс Айтон, другую — Крис Айтон. Или Сьюзан Троут. Величайте как пожелается.
Сьюзан улыбнулась и, взяв у одного из охранников топор, начала кромсать тело Джеймса на глазах у своего сына. Майкл завис секунд на десять, а после сорвался с места и понесся на лестницу.
— Днем она Крис Айтон, миловидная программистка. Ничего примечательного: работает нормально, трахается с соседом, не курит, но пьёт. Ночью — Сьюзан Троут. Агент службы психологической помощи и невыносимейшая сука, тёмная печать на прошлом, настоящем и будущем человечества. Она довела до суицида сотни людей. И из них тридцать восемь — те самые «дети доктора Фаунтейна». Проблема была только в том, что болезнь, которую доктор Фаунтейн зашил своим питомцам, передаётся по наследству.
Она уже не слушала. Когда сердце её мужа перестало биться, она вытащила пистолет из кармана одного из охранников и медленно пошла по лестнице, ведущей на крышу. Тут зазвонил телефон.
— Алло, это служба психологической поддержки
Сьюзан усмехнулась знакомому голосу.

***

Алекс Фаренгейт выдохнул и отложил коммуникатор. Он налил себе виски, немного постоял, пригубливая Jack Daniel's. После же взял всё то же устройство и сделал один звонок:
— Сьюзан перебьёт всех оставшихся «детей доктора Фаунтейна». Можешь считать, что их уже нет. Бывшая фамилия моей семьи больше не будет находиться в списке тех, которые нельзя произосить.
— С чего ты взял? — с другой стороны провода ему отвечал визгливый женский голос, в котором проскальзывали истерические нотки.
— Дженни, детка, Сьюзан окончательно потеряла контроль над личностью. Мой отец учил, что свою субличность надо контролировать. Ты можешь выпустить её на волю ночью, но не днём. Сьюзан начала терять контроль, когда Кевин Суон — первый умерший «ребёнок доктора Фаунтейна» — решил покончить жизнь самоубийством. Она уже работала в службе психологической поддержки. Он выложил ей всё про Фаунтейна, а после, раскинув руки, рухнул с крыши. У неё тогда полетела защита памяти от прошлых воспоминаний. Сьюзан вспомнила о Фаунтейне, но она не помнила, что конкретно делал с ней доктор. Сьюзан стала копать в Интернете. В принципе, доктор проводил множество экспериментов, он вообще в душе был химик. Но. Единственное, чего боялась Сьюзан, — попасть в «детей доктора Фаунтейна». Она на автомате держала контроль над двумя личностями. Но
знаешь, это как установить контроль над дыханием: оно может и без тебя, а ты только мешаешь в большинстве ситуаций. Только в стрессовой ситуации умение остановить дыхание — вещь действительно нужная. А всё остальное время лучше дышать, не задумываясь. Так вот так произошло и со Сьюзан. Она установила контроль за личностями и стала ими играться. И доигралась. Сейчас она находится хрен знает в какой фазе, но если наш агент успеет перехватить её… я не знаю, что ей светит, но так просто она за свои преступления...
— Фара, ты чудо, — некая Дженни Кэнст на другом конце трубки смеялась и плакала одновременно, — и такую комбинацию провернуть, да тебя бы самого в спецагенты
я думаю, ты сможешь забрать своего отца, когда всё это закончится.
— Ну конечно, я заберу его. Что же, мне пора.

— Пока! — Дженни рухнула на кровать, и впервые за двадцать лет, которые она прожила в ненависти со стороны окружающих её людей, по-настоящему расхохоталась от счастья. По её щеке текла слеза.
Фаренгейт отбросил коммуникатор и улыбнулся своим мыслям.


***


— Алло, это служба психологической поддержки?
— Она самая, — грубый женский голос.
— Я… моя мать убила моего отца! Она… я чувствую, как она идёт по лестнице ко мне… я… я стою на крыше небоскрёба, если она добежит до меня, я прыгну!
— А теперь вот что я скажу тебе, дорогуша. Ты просто блядский подросток, который хочет привлечь к себе внимание.
— Я не…
— Заткнись, манда, и слушай. Сейчас ты спустишься по пожарной лестнице, наденешь свои наушники, а после пойдешь к себе в дом, — она назвала точный адрес, — и ляжешь в кроватку. Если ты хочешь погрустить, сделай одолжение всем и грусти молча.
— Я… я не собираюсь никуда идти… ты… всё, я прыгаю!
— Прыгай. Ты бы знал, насколько мне плевать.
Майкл подошёл к краю и зажмурился. Вдруг оглушительно громкий хлопок настиг его на краю пропасти. Майкл недоуменно посмотрел на красное пятно, расплывающееся в районе лёгких. Он умер сразу. Посерьёзнело и посерело его лицо. Руки сами распахнулись навстречу смерти, и юноша полетел в чернеющую мглу города.

Где-то внизу бестелесный Джеймс смотрел на последний шаг своего сына и искренне не понимал, что он, мужчина средних лет без имени, тела и адреса, здесь делает. Его настоящий лучший сын обнял его за плечо и повёл по тихим улицам.

 


@музыка: ASIWYFA - These Riots..., 65dos - Music Is Music..., Maybeshewill - Not For Want Of Trying

@настроение: МНЕ ПЛОХО, УТЕШЬТЕ МЕНЯ!! - а, не, показалось

@темы: кул, творчество, ночная упоротость без Радостева :(

Дневник последнего человека.

главная